Книга Поместье леди Анны, страница 25 – Надежда Соколова

Первые жалобы пришли из Новой деревни. Жак-столяр, староста, приехал в усадьбу сам — на телеге, бледный, встревоженный. Я вышла на крыльцо, ещё не успев допить утренний чай, и сразу поняла: случилось что-то необычное. Жак не был из тех, кто паникует по пустякам. Он пережил разорение, голод, дальнюю дорогу, и я видела, как его лицо покрывается серой бледностью только тогда, когда речь идёт о вещах, не подвластных здравому смыслу.

— Леди Анна, — сказал он, не слезая с повозки, и голос его звучал глухо, будто он сам не верил тому, что говорил. — В лесу неладное творится. Наши мужики ходили за дровами — заблудились. Три дня плутали, вышли на другой конец леса, а лес тот самый, где всю жизнь ходили. И не голодные были, и не пьяные. Говорят, их водили.

Он произнёс это шёпотом, и я заметила, как его пальцы, сжимавшие вожжи, побелели на суставах. Позади него, в кузове телеги, лежали несколько узлов с нехитрым скарбом — видно, собирался остаться, если понадобится.

— Кто водил? — спросила я, хотя уже догадывалась.

По спине пробежал холодок — не от страха, от предчувствия. Земля, которую я растила и очищала, не могла быть безответной. На каждое действие есть противодействие, на каждую силу — противосила.

— Нечисть, — он перекрестился обережным кругом, который сложил пальцами в знак, означавший «огонь, вода, земля и небо». — Леший, не иначе. И бабы шепчутся, что у ручья видели: девка с зелёными волосами, мавка, с хохотом зазывала молодых парней, которые за водой ходили. Кричит, смеётся, а глаза чёрные, как омут. Слава богам, не пошли.

Я вздохнула. Глубоко, тяжело, так, что грудная клетка заболела. В этом выдохе было и сожаление, и понимание, и странная, почти нелепая благодарность — за то, что мир, наконец, ожил по-настоящему. Земля притягивала не только людей. С ней пробуждалось и то, что спало веками — духи леса, воды, полей. Те, кого раньше задавила чужая магия и забвение. Они были слабы, спутаны, как новорождённые зверята, но если их не усмирить, не обозначить границ, начнут пакостить по-крупному. И тогда бед не оберёшься: скот пропадёт, дети заблудятся, мужики начнут тонуть в полыньях, бабы — сохнуть от неведомой тоски.

— Скажи своим, чтобы в одиночку в лес не ходили. Только с оберегами, какие есть. Соль в карманах, железо на шее, красная нить на запястье — всё, что найдётся. А я сегодня схожу, погляжу.

— Одна? — испугался Жак. В его глазах мелькнуло то выражение, с каким мужики смотрят на женщину, идущую в драку, — пополам между страхом и неверием.

— Не одна, — ответил за меня Матиас, выходя на крыльцо. Он успел накинуть плащ и затянуть пояс с сумкой. Голос его прозвучал ровно, без тени удивления — будто он ждал этого дня с того самого момента, как мы посадили первый колос. — Я с ней пойду.

Мы собрались быстро. Я надела простое платье — то, в котором не жалко испачкать и порвать, — из серого домотканого льна, не стесняющее движений. Обменяла мягкие домашние туфли на сапоги из толстой кожи, с двойной подошвой — в лесу могло быть сыро. Волосы убрала в косу и свернула на затылке, чтобы не цеплялись за ветки. Взяла посох — не для магии, для опоры, но старый ясеневый посох, оставшийся от прежней хозяйки, сам по себе был оберегом: на его рукояти были вырезаны знаки защиты, выцветшие, но ещё живые. Матиас тем временем нагрузил свою походную сумку — кожаную, потёртую, с медной пряжкой: пучки сушёных трав (полынь, зверобой, чертополох), маленькие амулеты из берёсты и железа, два хрустальных кристалла в мешочке, горсть соли в тряпице.