Книга Поместье леди Анны, страница 30 – Надежда Соколова

К вечеру мы вернулись в усадьбу. Усталые — так, что ноги гудели, спина болела, а в голове шумело от разговоров и договоров. Но довольные — той особенной усталостью, которая бывает после хорошо сделанного дела. Я рассказала Жанне, Астер, Мирку о договоре — не всё, конечно, но главное: лес не враг, его нужно уважать, и тогда он ответит добром.

— Значит, в лес теперь — с оберегами, — сказала Астер, перебирая свои бусы и прикидывая, что можно повесить на шею.

— И с уважением, — добавила я. — И прежде чем рубить дерево — попросить у него прощения. И не брать больше, чем нужно.

— А как кормить кикимор? — спросила Жанна, стоя у печи с ухватом в руке.

— Ставь на ночь в кухне на полу плошку с молоком, кусок хлеба и ложку каши. Они придут ночью, сами возьмут. И не подглядывай — обидятся.

Жанна хмыкнула, но спорить не стала. Я знала, что она поставит — она вообще была женщиной слова.

Ночью, лёжа в постели, я долго не могла уснуть. Прислушивалась к звукам старого дома: скрип половиц, дыхание ветра в трубе, тиканье часов в гостиной. А потом услышала шорох — лёгкий, быстрый, будто мышь пробежала по половицам. Кикиморы пришли за молоком. Я улыбнулась в темноту и почувствовала, как амулет на груди греет ровно, спокойно. На душе было тепло, несмотря на холод за окном. Лес не враг, он союзник. И если с ним договориться, он будет помогать — охранять границы, предупреждать о беде, делить землю по-хорошему.

— Умно, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала холод — не лютый, а лёгкий, как прикосновение сквозняка. — Дружить с нечистью.

— Не дружить — договариваться, — поправила я, поворачиваясь на бок. — Дружба — это когда не считаешь выгоду. А договор — это когда каждая сторона знает свои права и обязанности.

— Одно и то же, — усмехнулся он, и в усмешке его прозвучала старая, как мир, мудрость. — Честный договор — он и есть дружба.

Он исчез, оставив после себя запах сырой земли и прелых листьев. Я закрыла глаза. За окном шумел ветер — не порывисто, а ровно, долго, как песня. И пахло сосной — смолистой, горьковатой, зимней. Осень. Время договоров. С землёй, которая спала и ждала. С лесом, который просыпался и учился жить рядом с людьми. С людьми, которые учились уважать лес. И с духами, которые вышли на свет — робкие, злые, несчастные — и нашли во мне не врага, а ту, кто говорит от имени земли.

— Спокойной ночи, — прошептала я, ни к кому не обращаясь.

И уснула — глубоко, без снов, как после долгой дороги домой.

Ноябрь стоял холодный, ветреный. Не тот пронизывающий, сырой ветер, что дует в октябре, когда ещё не знаешь, куда деться от промозглости, а сухой, злой, с северо-востока — он рвёт ставни, свистит в щелях, загоняет зверя в норы и человека в дома. По утрам лужи затягивало льдом — сначала тонкой, хрупкой коркой, которая лопалась под сапогом с обиженным хрустом, а к середине месяца уже такой, что и топором не расколешь. С крыш свисали первые сосульки — прозрачные, остроносые, они звенели на ветру, как плохо настроенные колокольчики. Дышать стало трудно: воздух обжигал лёгкие, и пар валил изо рта, как из печной трубы в морозный день. Я ходила по усадьбе в тёплом платье, подбитом мехом — Агнесса, оказавшаяся искусной портнихой, сшила его к зиме из овчины и домотканого сукна. Платье было тяжёлым, немного неловким, но в нём не страшен был никакой ветер. Я проверяла, всё ли готово, и чувствовала себя большой наседкой, которая обходит гнездо перед долгой ночью.