Книга Поместье леди Анны, страница 6 – Надежда Соколова

Матиас часто сидел со мной в беседке — старой, покосившейся, увитой диким виноградом, который уже начинал краснеть. Он смотрел на закат, и я видела, как на его лице сменяются тени. Посох стоял прислонённый к столбу, между нами.

— Ты чувствуешь, — сказал он однажды, и голос его был тише обычного, будто он боялся нарушить вечерний покой, — как земля благодарит? Она отдала всё, что у неё просили, и даже больше. Смотри, — он указал посохом на край поля, где заходящее солнце подсвечивало стерню золотым, — она не жалеет. Не торгуется. Просто даёт.

— Я чувствую, — ответила я, и в горле вдруг защипало. — Но мне нелегко. Кажется, будто взяла взаймы. Теперь буду должна до следующего года.

Я провела рукой по деревянному подлокотнику — шершавому, с занозами. Мысль о долге не отпускала меня уже несколько дней. Земля дала, а что я дала ей взамен? Полдня на меже, несколько слов благодарности — мало. Очень мало.

— Не должна, — покачал головой он. В его голосе не было назидания, только терпеливое, много раз пережитое знание. — Это не долг, Анна. Это круговорот. Ты дала земле заботу — она ответила урожаем. Ты дашь отдых — она ответит новыми силами. Мы не берём взаймы. Мы дышим в такт.

Он замолчал, и я услышала, как в траве застрекотал кузнечик — один, потом второй, третий. Потом к ним присоединились лягушки из ближнего пруда. Получился нестройный, но живой хор, который, казалось, подтверждал слова Матиаса. Вдох — выдох. Земля — мы. Никто никому не должен.

Вернувшись в усадьбу, я записывала в толстую тетрадь — в кожаном переплёте, с засаленными углами — сколько собрали, сколько вывезли в город на продажу, сколько оставили на пропитание. Цифры радовали. Я пересчитывала каждый мешок, каждую бочку, каждую связку сушёных трав. Хватит и на еду, и на семена, и останется на непредвиденные расходы — на случай, если умрёт лошадь или сгорит сарай. А если прибавить к этому доход от продажи излишков... Я отложила перо и посмотрела в окно. Там, за стеклом, смеркалось, и кто-то из дворовых зажёг фонарь на шесте.

— Жить будем! — сказала Жанна, когда я зачитала итоги за ужином. Она сказала это просто, будто констатировала факт, но я заметила, как её глаза блеснули.

— Жить будем, — повторила Астер, и в её голосе прозвучало облегчение.

Она сидела с краю, прямая, как свеча, и только сейчас я увидела, как она устала: под глазами залегли тени, на скулах выступил румянец от долгой работы на солнце.

А я сидела во главе стола — длинного, грубо сколоченного, который помнил ещё прежних хозяев, — смотрела на своих людей. Уставших. Перемазанных землёй так, что она въелась под ногти и в складки ладоней. Молчаливых — потому что силы кончились на слова. Но счастливых — той тихой, глубокой радостью, какая бывает только после большого общего дела. И чувствовала, что дом мой действительно ожил. Настоящей жизнью, где каждый гвоздь, каждая доска, каждый сноп были частью общего дела. Не просто имение, не просто кров над головой, а живой организм, который дышит, ест, работает и радуется.

После ужина Жанна позвала меня в кладовую показать запасы. Мы спустились по каменным ступеням — ступени были скользкими от сырости, и я держалась за стену, шершавую, с выступающими кирпичами. Жанна зажгла фонарь — небольшой, жестяной, с мутным стеклом. Огонь метнулся, выхватил из темноты бочки, кадки, глиняные кувшины, подвешенные к потолку связки лука и чеснока.