Книга Монашка и дракон, страница 61 – Ната Лакомка

— Я молод и полон сил, — произнес дракон приглушенно, — подкрепился вином и яблоками. В моей постели — прекрасная нагая женщина, украшенная золотом, ждущая, пылкая… Есть ли в Писании строки, чтобы передать, что я сейчас должен чувствовать? Или эти чувства небеса посчитают страшным грехом?

— А вы сами не считаете их грехом? — не удержалась я от вопроса.

— Я велел тебе рассказать о любви, а не читать проповеди о нравственности.

Он не рассердился, он опять играл. Я закусила губу, гадая, чего он ждет от меня. Ждет, чтобы я начала смущаться так же, как Арнегунда? Ломалась, изображая скромницу, каковой и должна быть воспитанница монастыря? Это вряд ли. Испугать он меня сможет, но смутить — вряд ли.

— В Писании есть стихи, говорящие о любви между мужчиной и женщиной, — сказала я, внезапно утвердившись духом, и смело встретив огненный взгляд дракона. Как будто невидимые веревки, которыми он опутывал меня, лопнули. — Песнь Песней пророка Шломо. Но эти стихи именно о любви, а не о похоти. Вы уверены, что любите женщину, которую желаете?

Чуть заметно усмехнувшись, милорд Гидеон на мгновение опустил ресницы, но тут же снова устремил на меня взгляд:

— Допустим, уверен.

— Тогда я могу их вам прочитать, — сказала я, словно делая огромное одолжение, и начала: — Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем.[1]

— Красивые слова, но совсем не об этом, — сказал дракон, облокачиваясь на кресло и подпирая голову.

Выставив ладонь, я жестом приказала ему замолчать и продолжала:

— Лобзай меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую… Как лилия среди терниев, так возлюбленная моя среди девиц. Мирровый пучок — возлюбленный мой, между грудей моих пребывает. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Дракон медленно опустил руку и чуть подался вперед, слушая жадно. Я видела эту жадность в его глазах, блестевших, как звезды, видела в уголках губ, обычно изогнутых насмешливо. Но нет, это была не жадность, это было нечто-то другое, а что — я не могла сказать, потому что никогда еще мужчина так не смотрел на меня. Губы дракона раздвинулись в полуулыбке, и между ними влажно блеснули белые зубы — как жемчужины.

— Как лента алая губы твои, и уста твои — любезность, — читала я, и все больше загоралась огнем, который был в каждой строчке божественной песни.

Пальцы дракона погладили подлокотники и крепко вцепились в них — совсем как я недавно цеплялась за свою шкатулку, а я совсем забыла, что мы не одни, и что тоже Арнегунда слушает эти строки, и зачитывала нараспев:

— Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце одним взглядом очей твоих… Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.

— Отвернись к стене, — сказал вдруг дракон.

Я сбилась и замолчала, тяжело дыша. К стене? Зачем это?

— Отвернись! — рыкнул он, вскакивая из кресла сильно и гибко, и я тут же развернулась на каблуках, уставившись в стену.

Позади раздались шаги, приглушенные ковром — и дракон встал за моей спиной. Я чувствовала его присутствие всей кожей, будто вместо суконного платья на мне оказалась одна только шелковая рубашка, едва прикрывавшая тело.