Книга Миссия в Сараево, страница 63 – Алим Тыналин

Попович подошел, встал рядом.

— Ты правда боишься крови?

Я посмотрел на него.

— Да. Всегда боялся. С детства.

Он усмехнулся.

— Тогда зачем приехал? В лагерь боевиков?

— Чтобы понять вас. Написать правду. — Я сделал паузу. — Но не думал, что придется… Делать это. — Кивнул на чучело.

— Мы не заставляем. Ты просто наблюдатель. — Попович закурил папиросу. — Но знай, если придется защищаться, никто не спросит, боишься ты или нет. Или ты, или тебя.

Он отошел.

Я сидел, смотрел на чучело. Солома торчала из разрезов, мешковина порвана.

Перевел взгляд на Принципа. Он стоял один, в стороне, смотрел на нож в своей руке. Поворачивал, изучал лезвие. Лицо задумчивое.

Потом он поднял глаза, посмотрел на меня. Долго, изучающе.

Я выдержал взгляд, не отвел глаз.

Принцип медленно кивнул. Что бы это значило?

Свисток. Танкович звал обратно.

— Вторая часть! Работа в парах! Учимся защищаться!

Курсанты встали парами. Танкович показывал, как блокировать удар, как уворачиваться, как контратаковать.

Я смотрел. Но теперь меня уже никто не приглашал.

День продолжался. После урока с ножами у нас прошла сборка бомб. Учебных, деревянных. Показывали, как вставлять запал, как бросать, как отходить после броска.

Я тоде просто смотрел, но не участвовал. Танкович не настаивал.

К вечеру все устали. На ужин снова дали суп, хлеб, сало. Все ели молча, жадно.

После ужина нам дали свободное время. Кто-то сел у костра, кто-то лег в бараках.

Я вернулся в свой барак. Посидел там немного потом увидел что многие снаружи, тоже вышел.

Уселся на крыльце барака, смотрел на огонь. Пламя плясало, искры взлетали к звездам.

Рядом со мной кто-то сел. Обернулся а это Трифко.

Худой, бледный, в свете костра его лицо казалось почти прозрачным. Он тихо кашлянул, прикрыв рот платком. Убрал платок на ткани чернели свежие пятна крови.

— Можно посидеть? — спросил он.

— Конечно.

Мы сидели молча несколько минут. Слушали треск дров, голоса у костра. Кто-то пел тихую песню, грустную, про далекий дом.

— Ты правда боишься крови? — негромко спросил Трифко.

Я посмотрел на него.

— Да. Всегда боялся.

Он кивнул, посмотрел на платок.

— А я ее вижу каждый день. Свою. Кашляю, а она течет. — Он сложил платок, сунул в карман. — Доктор сказал у меня год, может, меньше. Чахотка не лечится. Особенно если нет денег.

Я молчал. Что сказать?

— У меня есть семья, — продолжил Трифко. — Мать, две сестры. Отей умер три года назад. На демонстрации в Сараеве. Просто шел мимо, не участвовал даже. Шальная пуля.

Он достал из кармана фотографию. Помятая, старая. Протянул мне.

Я взял, разглядел при свете костра. Женщина средних лет, строгое лицо, платок на голове. Рядом две девочки, лет двенадцати и четырнадцати. Худенькие, серьезные.

— Мама и сестры, — сказал Трифко. — Живут в деревне под Пале. Я им посылал деньги, работал на фабрике в Сараеве. Но потом заболел. Уволили. — Он взял фотографию обратно, спрятал. — Теперь они одни.

— А ты здесь, — сказал я тихо.

— Да. Здесь. — Он посмотрел на костер. — Потому что хочу, чтобы моя смерть имела смысл. Не кашлять кровью в постели до последнего вздоха. А умереть за дело. За свободу. Чтобы мои сестры не видели того, что я видел.

Он повернулся ко мне.

— Ты думаешь, мы террористы. Убийцы. Правда?

Я помедлил с ответом.