Книга Ассасин 1: миссия в Сараево, страница 34 – Алим Тыналин

— Я военный, — напомнил я. — У нас свои методы выражения недовольства.

— Какие же?

— Подача рапортов, отказ от выполнения незаконных приказов, — соврал я. — Армейская система не терпит открытого бунта.

Крупский выглядел разочарованным. Первая попытка не удалась.

Он снова наполнил наши стаканы, водка плескалась в них, отражая огонек лампы.

— Знаешь, — заговорил он после паузы, — есть вещи, которые меняют человека навсегда. — Голос его стал мягче, почти доверительным. — У меня была девушка. Катажина. Работала на текстильной фабрике, но мечтала учить детей, стать учительницей.

Я насторожился. В его тоне появилась искренность, которой не было в рассказе о студенческих волнениях.

— Красивая была, умная. Читала запрещенные книги, верила, что Польша когда-нибудь освободится. — Крупский уставился в стакан. — Влюбился я в нее как дурак. Готов был ради нее на все.

— И что с ней случилось? — спросил я, чувствуя, что это важно.

— Предала, — коротко бросил он. — Оказалось, работает на охранку. Все наши разговоры, планы, все докладывала своим кураторам. Когда арестовали всю группу, только я один успел смыться.

Он выпил залпом и с силой поставил стакан на стол.

— После этого я понял, что доверять нельзя никому. Особенно красивым женщинам с умными глазами. — Крупский пристально посмотрел на меня. — А у тебя были такие истории? Когда женщина ломала всю жизнь?

Я помедлил с ответом, делая вид, что водка развязывает мне язык.

— Была одна… — начал я неуверенно. — В Петербурге, еще когда в училище учился. Дочь генерала, красавица. Казалось, что любит искренне.

— И?

— А оказалось, что батюшка ее проверял моих сослуживцев через дочку. Выясняла их политические взгляды, кто что думает о режиме. — Я покачал головой. — Когда узнал, дело чуть ли не до дуэли дошло.

Крупский кивнул, но я видел, что он опять не поверил до конца. Слишком простая история для человека с моим прошлым.

— Женщины — вечная загадка, — философски заметил он, снова наливая водку. — Никогда не знаешь, что у них на уме. А ты как к ним относишься теперь? После того случая?

— Осторожно, — ответил я. — Очень осторожно.

— И правильно. — Крупский поднял стакан. — За осторожность в любви и в политике.

Мы выпили. Алкоголь начинал сказываться на мне. Мысли текли чуть медленнее, контроль ослабевал.

— Скажи, Александр, — начал Крупский, откидываясь на спинку стула, — а что ты думаешь о справедливости? Не в общих словах, а по-настоящему.

— В каком смысле? — уточнил я.

— В прямом. Существует ли справедливость в этом мире? Или это выдумка для простаков?

Вопрос неожиданный, и я чувствовал, что это очередная ловушка.

— Справедливость — понятие относительное, — ответил я осторожно. — То, что справедливо для одного, может быть несправедливо для другого.

— Дипломатичный ответ, — усмехнулся Крупский. — А если конкретнее? Вот, например, справедливо ли убить одного человека, чтобы спасти сотню?

— Философский вопрос. Зависит от обстоятельств.

— А если этот один — невинный? Но его смерть спасет много других невинных?

Я понял, что он ведет меня к опасной теме. Водка туманила рассудок, но инстинкт самосохранения еще работал.

— Невинных убивать нельзя, — твердо сказал я. — Это граница, которую нельзя переходить.

— Красиво говоришь, — кивнул Крупский. — А если у тебя нет выбора? Если система сама заставляет тебя выбирать между плохим и очень плохим?