Книга Мальчик и его маг, страница 2 – Елена Ядренцева

Вокруг ни души — поле и холмы, и я потягиваюсь во всю силу рук, и холмы еле заметно выгибают спины вместе со мной. Занятно: радость уже есть, а горечи ещё нет. Я пытаюсь понять, где оказался — не в смысле прерванной истории, а на карте.

Я даже не помню, плакал ли этот сын Катрин, когда его отсылали. Наверное, да, дети должны плакать. Пока иду, пытаюсь вспомнить, как он выглядел. Всегда серьёзное, хмурое лицо, как будто он уже всё понял и вот-вот меня в чём-то уличит. Сколько ему сейчас лет? Сколько мне? Я с удивлением смотрю на свои руки — они, конечно, постарели, как и следовало. Я ведь могу ему не помогать. По сути, из страдающего рыцаря я могу стать никем, а не помощником. И я понятия не имею, как ладить с детьми. Я всю жизнь был частью большой игры, и свой второй подаренный шанс собираюсь потратить всё на это же. Я надеюсь, что мальчику не стукнуло, к примеру, тридцать, потому что тогда только что избранная мной ипостась — опытный наставник — утратит всякий смысл.

Я иду, жму плечами, обживаюсь в теле заново, ворую яблоки из воздуха. Всё это не имеет ко мне никакого отношения.

Часть первая. ПУТЕШЕСТВИЕ

В сидении у постели умирающего есть масса плюсов. Во-первых, он почти не шевелится и можно без помех запоминать: его нога сейчас толщиной с твоё запястье, локти уродливые, узловатые, как корни деревьев; чтобы услышать, что он говорит, нужно склониться к самой груди, к самому рту, поскольку у него нет сил повысить голос. Во-вторых, можно чувствовать себя полезным, просто вытерев белёсую рвоту в пятый раз подряд (легко приносить пользу человеку, который сам не в силах поднять руку). И третий плюс — ты можешь врать всё что угодно. Ты заправляешь за ухо отросшую прядь и делаешь вид, что хороший мальчик, что не было ни темниц, ни алтарей и что ты не влюблён в его жену:

— Да, я нашёл невесту. Очень славная, скромная, и нет, не в курсе. У её дома в июле цветут кусты шиповника. Она такая славная в своём домашнем платье.

Чёрт, опять «славная», ты повторяешься, он бы просёк, но не теперь — теперь он смотрит в потолок и только кивает. Ты сочиняешь своих будущих детей и скорбь его жены.

— Да, Катрин спрашивала, как вы. Да, хотела прийти, даже пыталась меня подкупить, чтоб я провёл, но я же помню, вы велели, чтоб она не видела… и она плакала, и я поэтому поздно пришёл.

Ты поздно пришёл, потому что вы с Катрин три часа выбирали гроб по образцам. Хаос, анархия, и королевский гробовщик ушёл на покой, не передав дел. И ты говорил:

— Но твой муж ещё живой.

И Катрин говорила:

— Ну и что? Это же вопрос дней, когда он умрёт, — и листала страницы с набросками, которые для вас сделал придворный художник, и шаль, конечно, сползала с плеча, и ты хотел поправить и не осмеливался и думал: «Это женщина, которую я люблю. Для меня она даже гроб не станет выбирать». — Как думаешь, может, взять вот этот, синий?

То есть кто-то в этом клятом королевстве заказывает синие гробы. И красные. И жёлтые. Смертей так много, неужели в одном чёрном.

— Тебе нужен приличный похоронный костюм, — говорила Катрин словно в ответ и окидывала тебя прохладным взглядом, как будто ты стоял перед ней голый; но ты сидел у её ног, пока она нежилась в кресле, сбросив туфли.

— Он спрашивает, почему ты не приходишь. Я соврал, что он сам велел, и сказал, что его бинты пора менять. Они правда промокли.