Книга Рыцарь и мотылек, страница 13 – Рейчел Гиллиг

Женщина, которая меня держала, носила покров на глазах, и ее голос был, как я позже узнала, голосом матушки. Она склонилась надо мной и сказала, что маленькая больная девочка, которой я была прежде, малютка Сибил Деллинг, умерла. Женщина спросила: стану ли я божественным орудием для Траума? Отдам ли десять своих лет в обмен на ее любовь и заботу? Что же мне оставалось, кроме как согласиться…

И тогда она меня утопила.

После меня вырвало. Матушка обнимала меня и говорила, что в роднике вода священная и волшебная, что, утонув в ней, я тоже стала причастна к святости и волшебству, переменившись навсегда. Что воспоминания мои смыло в тот миг, когда вода коснулась моих губ, и я словно переродилась. Она назвала меня необычной, особенной, иной. А самое главное – назвала меня своей, и говорила об этом с такой гордостью, что я целыми днями пыталась снискать ее одобрение и услышать те слова вновь. Она убрала мои серебристые волосы со лба и спрятала мои глаза под легким покровом, предупредив: за стенами собора меня будет подстерегать опасность, поскольку народ Траума жаждет присвоить реликвии. Велела мне беречь лицо и имя, пока не истекут мои десять лет в Ашлине.

Я получила номер. Шестая. Но обещала себе не забывать, что прежде была человеком с собственным именем – Сибил Деллинг – и что когда-нибудь вновь назову себя им после окончания моей службы в священном соборе Ашлин.

Кроме меня в Ашлине было еще пять девочек, тоже под номерами. Матушка приводила в собор мужчин и женщин – чтобы те взглянули на нас. Это были лорды и простолюдины, знать и рыцари. Они задавали вопросы, а мы ступали в родник с губами, обагренными кровью незнакомцев, и Вещие боги показывали нам ответы – к добру ли, к худу ли. Мы были Провидицами. Святыми дочерьми Ашлина. Вестницами богов.

Годы шли. Снова и снова я входила в ледяную маслянистую воду. Смотрела на разноцветные окна, где лепестки и крылышки сливались в причудливом узоре. Снова и снова я тонула и грезила. И среди грез, среди реликвий, что их наполняли, нарушила данное самой себе слово.

Я совершенно позабыла о Сибил Деллинг.

— Тише, Бартоломью. Грезы закончились.

Придя в себя в ризнице на скамье за бархатной портьерой, я закашлялась. Я снова очутилась в Ашлине, в своем влажном одеянии Провидицы. Собор погрузился в темноту, за окнами чернел мрак. Стояла ночь, я была в одиночестве. В одиночестве, да не совсем…

— Пять плохих предзнаменований, – снова прозвучал голос горгульи-нетопыря. – Остается лишь диву даваться, как это мальчишка-король не обделался. Обычно такое предельное унижение – зрелище восхитительное, но смотреть на Кастора… О боги… Да тебя рвет!

Меня и правда рвало. Сжав кулаки, я перекатилась на бок и извергла скудное содержимое желудка прямо на пол святилища.

Нетопырь возмущенно взвизгнул.

— Я же эти камни утром отмывал!

— Это… – я зажмурилась и тяжело вздохнула, – это я их отмывала.

— А мне пришлось надзирать за твоей работой!

Когда матушка пробудила меня, грезы резко оборвались, словно кто-то задул пламя свечи. Но после видений мой разум пребывал в затуманенном состоянии. Иногда оно длилось часами. Нетопырь уносил меня прочь от чужих глаз в ризницу, и я лежала там совершенно потерянная и полусонная, а когда в голове прояснялось, меня непременно рвало. Я обхватила колени руками.