Книга Рыцарь и мотылек, страница 181 – Рейчел Гиллиг

В центре всего этого хаоса возвышалась матушка. Молоток и резец она уронила, безупречно высеченное лицо было повреждено. На шее виднелись следы зубов – оттуда вырвали кусок известняка.

Горгулья-нетопырь стоял перед ней, раскинув крылья, и скалил зубы. Из пасти у него сыпались осколки камня. Никогда я не видела его таким жутким, настолько оправдывающим свое прозвание.

Истинным стражем. Но не собора, не холма.

Моим.

— Никто не должен застрять навеки посредине истории, – прошипел он. – Если ей суждено окончиться именно так, Ашлин… Я с радостью положу твоей истории этот самый конец.

— Бартоломью! – выплюнула матушка. – Надо было убить тебя еще в прошлом столетии…

Она взялась за грузи́ло и исчезла. А потом появилась вновь – высоко на галерее, держась за опору и нависая над нами.

— Мой собор – краеугольный камень Траума, – прокричала она. – Уничтожьте его – и королевство рухнет. Я – зодчий, повелительница, бог этого места. Мечи и доспехи – ничто перед камнем.

Горгульи смыкали вокруг нас кольцо.

Я опустилась на колени. Подняла упавшие молот и резец.

— Прошу, – сказала я им, – уйдите. Покиньте холм и никогда не возвращайтесь.

Они не послушали меня. Они были созданиями Ашлин. Умерли и возродились в роднике. Они подбирались все ближе, каменные когти тянулись ко мне, к Рори…

Их было уже не спасти после того, что матушка с ними сотворила.

И я замахнулась.

Мой молоток ударил по камню. Оглушительный треск – и известняк взметнулся пылью, прилипая к мокрым доспехам. Монета Рори мелькала в воздухе, нетопырь полосовал когтями врагов, те всё наступали, а я била и била молотом.

Наконец все горгульи матушки безжизненными глыбами полегли на пол собора.

Сама она смотрела сверху, нависая над нами, точно каменный идол; мучительная гибель ее созданий не тронула матушку.

— Каким бы ни был твой дар, – прорычал Рори, – жестокостью или насилием, мы победили. Спускайся, проклятая трусиха. Тебе конец.

— Король Траума берет бразды власти в свои руки, – крикнула Мод, крепко держась за Бенджи. – Твои приспешники-горгульи пали, твои Вещие боги повержены.

Раздался торжествующий, пусть и с оттенком сомнения, искаженный высокими сводами голос Бенджи:

— Откажись от собора, матушка-настоятельница. Ты проиграла.

— Проиграла? – Она скрылась из виду и вновь возникла у окна-розетки, тень ее легла на всех нас. – Я подобна ветру, мое грузи́ло не даст мне попасться вам в руки. Пусть у вас мои реликвии, но покоя вам не видать. Я покончу с тобой, как покончила с твоим дедом-еретиком, а потом вернусь на свой холм. Создам новых Провидиц, новых богов. История не изменится, король-мальчишка. Поселения вечно жаждут знаков, а народ продолжит ходить ко мне, чтобы их истолковать. Собор, родник и холм – мои. Единственное, что тебе давало власть, Бенедикт Кастор Третий, – матушка указала пальцем на меня, – это она.

Матушка возникла прямо перед Бенджи и ударила его в грудь с такой чудовищной силой, что прогнулись доспехи. Король упал, а матушка снова потянулась к грузилу…

И вскрикнула.

Мод обрушила свой топор на руку матушки. Та, неизмеримо тяжелая, полетела на пол с жутким грохотом.

Я рванулась вперед. Наши тела – ее и мое – столкнулись, будто камень ударился о камень. Раздался ужасающий, оглушительный грохот. Матушка не устояла, упала на алтарь, и я, загремев доспехами, рухнула на нее. Из складок платья она вытащила нож. Тот самый, что служил ей во время Прорицаний. Клинок рассек воздух, скользнув по моему нагруднику с лязгом, подобным перезвону соборных колоколов.