Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 14 – Марьяша Ришелье

Ан нет.

Сижу на полу в луже её чёрной крови, смотрю, как она прижимается губами к моему запястью, и чувствую такое, чего не чувствовал никогда.

Даже когда первого дракона завалил — была гордость, азарт, адреналин. Даже когда с первой девицей переспал — было приятно, но быстро прошло. Даже когда меня из чрева матери вытащили на свет — я, говорят, орал благим матом, но скорее от недовольства, что в этот паршивый мир попал.

Сейчас всё иначе.

Сейчас внутри разливается что-то тёплое, тягучее, почти забытое. Я шарил в памяти, пытаясь найти название этому чувству, и нашёл только одно слово.

Счастье.

Твою мать. Я, Шэйн Лоро, убийца драконов, циничный мерзавец, который никого не любил и не собирался, — я счастлив. Потому что моё проклятие вернулось и пьёт мою кровь.

Дожил.

Шут, блин.

Она пьёт осторожно, маленькими глотками. Я чувствую, как она борется с собой — инстинкты рвут её в клочья, требуют пить больше, быстрее, а она сдерживается. Берёт ровно столько, чтобы выжить.

Умница.

Глажу её по голову свободной рукой. Волосы у неё мягкие, странно. Я думал, у проклятий волосы как пакля, а тут шёлк почти. И пахнет от неё... не знаю чем. Не цветами, не кровью. Просто... ей. Запах, который я узнаю из тысячи.

— Пей, маленькая, — бормочу я. — Пей. Я же сказал — разрешаю.

Она поднимает на меня глаза.

Впервые я вижу в них не тоску, не печаль, не эту дурацкую собачью преданность. В них что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё переворачивается.

Благодарность? Нет. Больше.

Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Будто кроме меня ничего нет и не надо.

Странное чувство, когда на тебя так смотрят. Я привык к страху, к ненависти, к уважению с примесью опаски. К тому, что люди отводят глаза, когда я прохожу мимо. А тут — смотрит. Прямо. И не отводит.

И не боится.

Хотя должна бы. Я же её убить пытался. Сто раз. Зеркала бил, проклятия слал, мечом замахивался.

А она всё равно смотрит вот так.

Дура.

Моя дура.

— Напилась? — спрашиваю тихо.

Она кивает, но губ не отрывает. Ещё чуть-чуть. Жадно так, по-детски.

— Ладно, давай ещё. Я не сахарный.

Она качает головой и отстраняется.

Смотрит на моё запястье — там, где губы касались, кожа чистая. Ни укуса, ни следа. Странно. Я думал, проклятия прокусывают вены, пьют кровь, оставляют отметины. А тут — ничего. Будто и не было.

Она показывает на раны у себя на боку. Они затянулись. Чёрная кровь больше не течёт.

— Вылечилась, — понимаю я. — Хорошо.

Она улыбается.

Сквозь нитки.

Я вижу, как глаза её смеются, и вдруг понимаю, что эта улыбка — самое прекрасное, что я видел в жизни. Жуткая, невозможная, неправильная — а мне плевать.

Моё.

Она моя.

А потом она вдруг заваливается на бок. Прямо мне в руку.

— Эй! — я подхватываю её, не даю упасть в лужу. — Ты чего?

Глаза закрыты. Дышит — ровно, глубоко. Спит.

Просто отключилась.

Я замираю, боясь пошевелиться. Она лежит у меня на руках — маленькая, хрупкая, почти невесомая. И тёплая.

Тёплая, твою мать!

Я всегда думал, что она холодная. Когда она появлялась в отражениях, от неё веяло таким холодом, что зубы сводило. Я был уверен — коснусь, и пальцы примерзнут.

А она горячая. Почти как живой человек. Горячее, пожалуй.

Я осторожно провожу пальцем по её щеке. Гладкая кожа, тёплая, чуть влажная от слёз, которые она, видимо, проливала там, в темноте. Дохожу до ниток на губах.