Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 37 – Марьяша Ришелье

Я замер.

— Первый дракон... ты убил его и думал — теперь все увидят, какой ты... а им было плевать... ты им был нужен только чтобы убивать... а когда убил — отошли в сторону...

— Моник... — выдохнул я.

Но она не могла остановиться.

Слова лились, как кровь из раны. Грязные. Болезненные. Те, что я сам себе говорил ночами, когда не мог уснуть. Те, что прятал глубоко под замок, заливал саке, забивал чужими телами.

— Принцесса... ты знал, что она тебя предаст... ты знал это ещё когда лез в башню... но надеялся... дурак... всегда надеялся... а она плюнула в лицо...

— Замолчи, — прошептал я.

— ...ты думал, что хоть проклятие тебя ненавидит по-настоящему... а не любит притворно... ты рад был что я есть... потому что хоть кто-то смотрит на тебя... даже с ненавистью...

— Замолчи!

— ...а когда понял, что я люблю — испугался... потому что любовь предают... все предают... ты хотел убить меня, чтобы не ждать, когда я тебя предам...

Я не заметил, когда в руке снова оказался кинжал.

Старухин, кривой, чёрный.

Он сам пришёл в ладонь.

— ...ты слабый... ты никто... ты убиваешь, потому что не умеешь жить... ты спишь с чужими, потому что боишься своих... ты...

Я занёс руку.

Она смотрела на меня. Говорила и смотрела. И в глазах её была такая боль, такая мука, что хоть волком вой.

Она не хотела это говорить.

Она пыталась сдержать — я видел, как дрожат губы, как она зажимает рот руками между словами, но слова всё равно вырывались. Толкало их что-то изнутри, неподвластное ей.

Кинжал дрогнул в моей руке.

— Убей её! — зашипела старуха из темноты. — Убей — и станет вечной! Будет с тобой всегда! В каждом отражении! Немая, слепая, но твоя!

Я замер.

И в этот момент на пороге храма появилась белая фигура.

Монах.

Тот самый, из гостиницы.

Стоял в свете луны, сжимая в руках свой деревянный ящик, и смотрел на меня.

— Прими боль, внучок, — сказал он тихо. — Слушай её. Убьёшь — и вечность себе не простишь.

— Она говорит! — рявкнул я. — Про всё... про всё, что я прятал...

— Знаю. Это ты сам говоришь. Её устами. Магия старухи развязала то, что ты годами затыкал. Она не хочет это говорить. Видишь?

Я посмотрел на Моник.

Она зажимала рот руками, но слова всё равно сочились сквозь пальцы:

— ...ты боишься, что я уйду... как мать... как принцесса... как все... ты боишься любить, потому что любовь делает слабым...

По щекам её текли слёзы. Чёрные. Красные. Перемешанные.

— Видишь? — повторил монах. — Она мучается больше твоего.

Старуха зашипела, вскочила, замахала руками:

— Пошёл вон, старый пень! Не лезь не в своё дело! Она моя! Он мой! Я их кровь заберу!

— Ты уже взяла золото, — спокойно ответил монах. — Этого довольно. Душу оставь.

Они заспорили, зашипели, но я почти не слышал.

Я смотрел на Моник.

На то, как она корчится от каждого слова, которое вылетает из её рта. Как пытается заткнуться — и не может. Как слёзы текут по щекам.

Она не хочет это говорить.

Она мучается.

А я стою с кинжалом и думаю — ударить?

— Моник, — позвал я тихо.

Она подняла глаза.

— Ты меня слышишь?

Она кивнула, не переставая говорить:

— ...ты думал, я не знаю, как ты плакал ночами... когда никто не видел... я видела... я всегда видела...

— Я знаю, — сказал я. — Ты всегда была рядом.

— ...ты ненавидишь себя больше, чем других... ты...