Книга Рабыня, страница 123 – Юлия Белова

Магнеш взъерошил волосы, оглядел толпу зевак, которые всё ещё не решались уйти.

— А вы чего здесь стоите? Расходитесь! — рявкнул он.

Люди тут же, опустив головы, поспешили прочь. Лишь Нина осталась — она приблизилась к Анне, а следом подошла и семма Соен, которой уже успели шепнуть о случившемся.

Одаш медленно обернулся к Анне. В его глазах больше не было ярости — только тревога, боль и невысказанный вопрос: «Что теперь?»

— Скажи, кто это сделал? — тихо, почти благоговейно, спросил Одаш, осторожно касаясь её щеки, где алели следы пощёчин.

Анна метнула виноватый взгляд на Магнеша — взгляд, полный невысказанной боли и смутной вины, — а потом медленно опустила голову, словно тяжесть этого дня наконец придавила её к земле.

Но Нина молчать не стала.

— Анну вызвала к себе старшая наложница, — произнесла она твёрдо, глядя прямо в глаза мужчинам. В её голосе не было ни тени сомнения, ни капли страха.

Одаш снова прижал Анну к себе — крепко, будто пытаясь заслонить её от всего мира, от всех бед, что уже обрушились и ещё могли обрушиться.

Магнеш смотрел на них, нахмурив брови. В его взгляде читалась растерянность, неверие.

— Нет, она не могла… — неуверенно пробормотал он. — Анна, скажи, что это не так?

Девушка вновь промолчала. Тишина, тяжёлая и густая, повисла между ними, словно занавес, отделяющий прошлое от будущего.

Магнеш сделал шаг вперёд — порывисто, с намерением что‑то сказать, сделать, — но Одаш резко поднял руку, останавливая его.

— Не подходи, — предупредил он холодно, и в этом голосе не осталось ни следа прежней мягкости.

Магнеш замер. Он смотрел на Анну — на то, как она спрятала лицо на груди Одаша, как её плечи слегка вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Ему больше ничего и не нужно было. Всё стало ясно без слов.

Развернувшись, он ушёл — быстро, почти бегом, словно боялся, что ещё одно мгновение рядом с ними разорвёт ему сердце.

А Одаш подхватил Анну на руки и понёс в свои покои, бросив через плечо семме Соен:

— Немедленно позовите лекаря.

* * *

Когда хмурый старик‑лекарь наконец покинул покои, Одаш сам взялся обрабатывать раны Анны. Ферухе тактично удалилась, Нина упорхнула ещё до прихода лекаря — и теперь они остались одни, в полумраке комнаты, где каждый звук отзывался эхом невысказанных слов.

Одаш осторожно нанес дурно пахнущую мазь на разбитую губу девушки. Запах был резким, почти тошнотворным, а прикосновение — холодным и липким. Ранка защипала, Анна дёрнулась, зашипев от боли.

— Прости, — тут же виновато произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.

— Ничего страшного, мой господин, — тихо ответила Анна, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.

Одаш отставил баночку с мазью в сторону и поднялся. Он стоял перед ней, высокий, сильный, но сейчас — вдруг — казался таким беззащитным. Он посмотрел на Анну сверху вниз, тяжело вздохнул и отошёл к окну.

Плечи его поникли, голова опустилась. В этот момент он снова стал тем, кем его привыкли видеть: не грозным наследником, не разъярённым защитником, а человеком, раздавленным грузом ответственности и вины.

Анна смотрела на его спину с тревогой, с невысказанным вопросом в глазах. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но не знала, как найти слова.