Книга Рабыня, страница 35 – Юлия Белова

Анна вздохнула и снова опустила голову.

Из дома вышел тучный мужчина в шёлковых одеждах, переливающихся на солнце. За ним, как тени, следовали двое рабов в железных ошейниках. Он коротко переговорил с сопровождающими, затем махнул рукой — властно, будто отгонял мух.

Невольников стали выгонять из телег.

Они выстроились перед хозяином неровной шеренгой. Он обвёл их ленивым, оценивающим взглядом — словно прикидывал, сколько золота можно выручить за каждую из этих измученных фигур. Что‑то бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в дом.

А их — погнали в бараки.

* * *

Солнце медленно клонилось к закату, но для Анны этот величественный спектакль небесного светила остался невидимым. Перед её взором — лишь шершавая, безмолвная стена деревянной клетки.

Она сидела в дальнем углу, уставившись на свои руки. Ещё пару месяцев назад это были изящные, холёные ладони принцессы — белоснежные, гладкие, украшенные тонким маникюром. Теперь же — тонкие, измождённые от постоянного недоедания, с грубыми мозолями, словно у простой крестьянки.

Да и от самой принцессы не осталось ничего.

Когда‑то её называли жемчужиной Иррилии. Поэты слагали стихи, музыканты — песни, воспевая её красоту. Теперь от Трианны осталась лишь тень — бледная, измученная, с глазами, в которых больше не теплилась радость. В груди — только глухая ненависть и жгучая, неутолимая жажда мести.

Рука невольно потянулась к ошейнику — холодному, жёсткому, натирающему нежную кожу. Это «украшение» надели всем «свежим» в первый же вечер в доме работорговца Тиэл Вижна.

— Что, малышка, скучаешь здесь одна? — раздался рядом мужской голос.

Анна вздрогнула. Родной иррильский язык — как глоток свежего воздуха в этом море чужбины. Она обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати. Лицо — грязное, измождённое, тело — худое, обтянутое рваной одеждой, явно на пару размеров меньше. Но речь — чистая, правильная. Выходцем из Иррилии не притворяются.

Сколько же их здесь? Десятки? Сотни? Тысячи?

Мысль кольнула, как шип: когда‑то она помогала матери собирать помощь для тех, кого похитили работорговцы. А теперь сама стала одной из них. Вот он — жестокий поворот судьбы.

— Ты что, глухая? Или немая? Эй, я с тобой говорю! — мужчина начал терять терпение.

Анна продолжала молчать, глядя на него снизу вверх. Она уже знала, чего от неё ждут. Не раз видела, как мужчины набрасывались на женщин, как их крики тонули в хохоте надсмотрщиков. Как их тела становились разменной монетой в этой бесчеловечной игре.

Иногда по ночам её будили кошмары — те самые, где Аджерхан… Она сжимала кулаки, стараясь отогнать воспоминания, но они прилипали, как липкая грязь.

Однажды такое случилось и с Мариам.

Мужчина повалил её на землю. Она кричала, билась, но никто не вмешался. Даже стража смотрела сквозь пальцы. Той же ночью её нашли повешенной на собственном платье.

Анна узнала об этом лишь через несколько дней — девушек разместили по разным баракам. Мариам сама отстранилась от них, но всё же они были землячками. Вместе делили страх, голод, редкие мгновения надежды. Анне было искренне жаль её.

Мужчина перед Анной окончательно вышел из себя. Замахнулся — кулак уже летел к её лицу.

Но в этот миг на его плече появилась рука.