Книга Императрица, страница 106 – Юлия Белова

Союзники разбегались, как перепуганные зайцы. Первым откололся король Тикула: прислал письмо, в котором сухо, но однозначно отказывался от союза. Даже между строк сквозил неприкрытый страх — страх перед Повелительницей. Он боялся её настолько, что, не считаясь с ущербом для собственной страны, разорвал все договорённости. Следом Левиния склонила голову перед Аркахаллой, став её вассальным государством. Регент при малолетнем короле особенно бесил Григориана: ещё с тех пор, как предал своего ученика и переметнулся под крыло «этой девки», он казался королю воплощением коварства. Григориан был почти уверен, что вся эта идея — его рук дело.

Дела с Оттаморой шли и того хуже. Там сменилась власть, и новые хозяева стали невыносимо привередливыми: отказывались брать заказы, придирались к каждому слову. Григориан и сам не горел желанием связываться с их главарем — тот казался ему безумцем, готовым на любую авантюру. А Оттамора и без того слыла проклятым местом, куда даже демоны заглядывали с опаской.

В довершение ко всему шпионы в Эрадасе исчезали один за другим, словно их поглощала сама тьма. А царь Эрадаса явно что‑то замышлял. Когда Григориан попытался напомнить ему, кто здесь хозяин, пригрозив благополучием его сестры — той самой, что оказалась в руках графа как плата за карточный долг, — выяснилось, что девушку уже выкрали какие‑то пронырливые тени, надеясь сорвать неплохой выкуп.

Единственной надеждой оставались Каурия и Иррилия. Каурия ещё могла предать, но Аджерхан был полностью в его власти. И уж он, Григориан, подскажет этому степному простофиле, как потребовать поддержки у зятя — наследного принца Сорина.

А внутри дворца вновь поднимала голову смута. Казалось, все недовольные либо затаились, либо нашли могилу, но нет — нашлись глупцы, что по‑прежнему шептались о королеве и её сыне. Они жаждали свергнуть короля и посадить на трон шестилетнего мальчика, а королеву сделать регентом. Григориан с горечью признавал: мальчишка был его единственным кровным ребёнком, иначе он давно избавился бы и от него, и от его матери. Можно было бы убрать только королеву, а мальчика превратить в послушную марионетку. Но род королевы был богаче самого королевского, а казна Астарина, истощённая затянувшейся войной с Аркахаллой, почти опустела. Король вынужден был брать в долг у этого семейства. Убей он королеву — и они тут же перекроют доступ к деньгам, потребовав вернуть всё до последнего медяка. А такой суммы у него не было.

Приходилось терпеть существование этой холодной женщины. Худая, с острыми, будто высеченными из льда скулами, она сидела напротив, и один её взгляд, пронзительный и равнодушный, как зимний ветер, вызывал у Григориана глухую досаду. В отличие от неё, Айлин, сидевшая по правую руку от короля, словно излучала жизнь: румянец на щеках, плавные изгибы фигуры, взгляд, в котором читалась не покорность, а понимание. Она разделяла его взгляды, поддерживала его решения, её советы нередко спасали от опрометчивых шагов. Именно её он хотел видеть рядом — не как украшение, а как опору. Григориан верил: Айлин родит ему сыновей, сильных и достойных, способных унаследовать трон. Ради неё он был готов обрушить мир к её ногам.

Но пока приходилось мириться с присутствием жены, с её молчаливым, ледяным осуждением, которое портило даже вкус еды. Айлин же, напротив, будто согревала сам воздух вокруг, и в её близости король находил хоть какое‑то утешение среди хаоса, что стремительно разрастался вокруг него.