Книга Императрица, страница 47 – Юлия Белова

* * *

Утро ворвалось в комнату щебетом птиц — лёгким, звонким, почти нахальным, будто пернатые нарочно старались разбудить ту, кто имела право спать дольше всех. Анна открыла глаза — и тут же снова зажмурилась, словно от удара: яркий солнечный луч падал прямо на кровать, безжалостно выхватывая из полумрака каждую деталь.

Она помнила лишь обрывки вчерашнего вечера: как пыталась говорить с Иридой, но слова путались, язык тяжелел, а веки наливались свинцом. Помнила, как опустилась в тёплую воду — и провалилась в сон, глубокий и бездонный. А теперь она лежала в постели, чистая, переодетая, укрытая мягким одеялом. Значит, Ирида всё‑таки не оставила её одну, помогла, переложила, укрыла… Но эти заботы теперь казались далёкими, почти чужими.

Сладко потянувшись, Анна села — и в тот же миг мир качнулся. Тошнота накатила внезапно, резко, безжалостно, скрутив внутренности тугим узлом. Вскочив с постели, она заметалась взглядом по комнате в поисках хоть чего‑то подходящего. В отчаянной надежде заглянула под кровать — и едва не выдохнула с облегчением, увидев там ночную вазу.

Именно в этот миг в комнату вошла Ферухе, держа в руках кувшин с чистой водой.

— О боги, — выдохнула она, и в этом возгласе слились и испуг, и мгновенное понимание. Бросив кувшин на стол, девушка метнулась к госпоже.

Анну выворачивало долго, безжалостно, до изнеможения. Когда приступ наконец стих, Повелительница так и осталась сидеть на полу, устало прислонившись спиной к кровати, будто только эта опора не давала ей рассыпаться на части.

— Держи, — Ферухе протянула ей стакан с водой, прохладная влага скользнула по пересохшему горлу. — Сейчас позову Сайса.

Анна прополоскала рот, умыла лицо, стараясь смыть не только следы болезни, но и это унизительное ощущение собственной слабости. Вскоре Ферухе вернулась — и не одна: следом за ней в комнату вошёл Сайс. Лекарь остановился на пороге, и в его взгляде не было ни упрёка, ни осуждения — только спокойное, выстраданное понимание человека, который видел слишком многое.

— Так, — коротко бросил он, шагнул к своей сумке и принялся рыться в ней с той сосредоточенной деловитостью, которая появляется у врачей в критические минуты. Через мгновение он вытащил синий мешочек, развязал его и достал небольшой белый корешок. — На‑ка, пожуй это пока. Я приготовлю настой. Феру, сделай ей завтрак — что‑то лёгкое, нежирное.

Ферухе молча кивнула, схватила ночную вазу и выскользнула из комнаты, будто боялась потерять хоть секунду. Сайс помог Анне перебраться на кровать. Она послушно взяла корешок и начала жевать. Вкус оказался не таким уж отвратительным: терпкий, с лёгкой кислинкой, он будто собирал рассыпавшиеся чувства в одну точку. И тошнота действительно начала отступать, растворяясь, как утренний туман под солнцем.

Рука Анны сама собой легла на живот — ещё плоский, ничем не выдающий той тайны, что жила внутри. До этого момента она всё ещё пыталась убедить себя, что усталость и головокружение — лишь плата за долгий путь, за бессонные ночи и вечную гонку. Но утренняя тошнота… Она не оставляла места для самообмана.

— Не волнуйся, малыш, — еле слышно прошептала Анна, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от той огромной, тихой решимости, что рождается в сердце матери. — Я сделаю всё, чтобы ты родился в безопасности.