Книга Помещица, страница 43 – Инна Дворцова

Я уткнулась лицом в его плечо, судорожно вдыхая запах хвои и металла, который всегда исходил от Белозёрова. Его присутствие стало моим якорем, не дающим соскользнуть обратно в Бездну.

Внезапно из-за шкафа раздался ласковый, шелестящий шёпот.

— Не плачь, хозяюшка, — тихо проворчал Тихон. — Нечего слезам литься на чистый пол. Спи давай, Баюнок споёт тебе.

И из самого тёмного угла комнаты донеслось низкое, бархатистое, вибрирующее мурлыканье. Пушистый дух-баюнок завёл свою древнюю песню без слов. Вибрация его голоса мягкими волнами окутала кровать, растворяя остатки страха, прогоняя ледяной холод Разлома и образы зелёного неба.

Держась за руку Михаила, под охранные колыбельные старого дома, я закрыла глаза и впервые за ночь по-настоящему уснула.

Я почти перестала дышать, когда на пятый день в свинцовом небе Приграничья мелькнула знакомая сине-чёрная искра. Пеструха камнем упала на моё плечо, намертво вцепившись коготками в плотную ткань плаща. Моя храбрая девочка. Яркое оперение сойки было безжалостно взъерошено, не хватало пары хвостовых перьев, а крошечная грудка тяжело и прерывисто вздымалась.

Сойки летали не так быстро, как императорские ласточки, но в Приграничье они ценились за другое: за отчаянную жажду жизни и изворотливость. Там, где прямолинейную ласточку сбил бы порыв ядовитого Марева или разорвала бы крылатая тварь Изнанки, сойка юркала сквозь ветви, путала след и выживала.

Пеструха выжила и принесла ответ.

К её лапке была привязана крошечная серебряная капсула, залитая сургучом с личной печатью императора.

Холодный металл обжёг пальцы. В этом крошечном цилиндре сейчас решалась моя судьба: жизнь и свобода или вечный позор. Мои руки предательски дрожали, когда я отвязывала послание. Я бережно передала уставшую птицу Филину, который уже спускался с башни.

Не в силах больше оттягивать неизбежное, сломала императорскую печать и вытащила тонкий, плотно скрученный пергамент.

Новость о возвращении птицы разлетелась по усадьбе быстрее ветра. К тому моменту, как я на негнущихся ногах вышла на широкое деревянное крыльцо, во дворе уже собрались все.

Они пугающе стояли полукругом, молчаливые и напряжённые. Смотрели на меня с такой отчаянной, жадной надеждой, что у меня перехватило горло.

Варя до белых костяшек комкала передник, рядом с ней замер Степан, крепко приобняв жену за плечи, словно готовясь защитить её от дурных вестей. Чуть поодаль переминались с ноги на ногу Егор с сыновьями и деревенские женщины, побросавшие работу на скотном дворе. Матрона прижимала к себе затихших детей из приюта. С высоты своей башни свесился Филин, окружённый гомонящей стаей взбудораженных соек, в которой я заметила и Пеструху.

Я развернула пергамент. Строчки на мгновение поплыли перед глазами. Судорожно втянув грудью ставший колючим воздух, заставила себя сфокусироваться и начала читать вслух. Мой голос, поначалу дрогнувший и тихий, с каждым произнесённым словом обретал силу, уверенность и звенящую твёрдость, разносясь над притихшим двором:

— «Указ Его Императорского Величества… По рассмотрении прошения графини Елизаветы Викторовны Поляковой, а также принимая во внимание неоспоримые доказательства, предоставленные Службой Инквизиции… ПОВЕЛЕВАЕМ: Дозволить подательнице сего именоваться Елизаветой Викторовной Стрешнёвой, с полным восстановлением княжеского титула древнего рода Стрешнёвых и всех сопутствующих прав на земли Приграничья».