Книга Помещица, страница 48 – Инна Дворцова

Михаил отправил с кречетом послание в Усть-Рубежный и Агафье. Он просил помощи. В таком составе, как сейчас с четырьмя магами, нам будет очень трудно противостоять тварям Разлома, которые становились лишь сильнее с каждым новым посаженым семенем.

Он подозревал, что последнее семя дастся нам тяжело, и решил позвать на подмогу губернский гарнизон с магами.

Когда с делами было покончено, мы с Михаилом остались одни у камина в кабинете. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, за окном выла метель, хотя был ещё разгар лета. Последняя ночь перед концом. Так или иначе.

Я смотрела на огонь и меня прорвало. Я говорила и говорила, раскрывая ему тайны рода Стрешнёвых. Страшные тайны, из-за которых мы, теперь рискуя жизнью, сажаем сад защиты. Тайны, которые держала в себе всю жизнь моя бабушка, которые были высечены на страницах родовой летописи, полились из меня ровным, тихим потоком. Я рассказала ему всё: про ошибку и вину моих предков, про Разлом как следствие их гордыни, про триста лет расплаты, что несли женщины моего рода.

Он слушал молча, не перебивая, его лицо в свете камина казалось высеченным из камня. Михаил просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько понимания и боли, что мне не нужно было слов.

Когда я замолчала, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Михаил даже слова не сказал после моей исповеди. Не упрекнул, не стал обвинять мой род с таком страшном преступлении. Он молчал, обдумывая мои слова. Но я чувствовала, что он думает не о постыдной тайне рода Стрешнёвых, а о защите Чёрного ручья.

— Значит, завтра мы либо исцелим мир, либо… — глухо произнёс он.

— Либо умрём, пытаясь, — закончила я за него.

Это была не бравада, а просто сухая констатация факта. Третьего не дано, отступать нам некуда. За нами вся империя. Если мы сдадимся сейчас ― то через несколько дней твари Разлома разбредутся по всей империи.

Он придвинулся ближе и накрыл мои холодные пальцы своей тёплой ладонью. А потом притянул меня к себе и поцеловал. Это был не просто поцелуй. Это была клятва, прощание и обещание одновременно. Долгий, глубокий, солёный от слёз, которые я даже не заметила. В нём была вся горечь наших потерь и вся отчаянная надежда на завтрашний день.

Когда он отстранился, в моей голове вспыхнули строчки из маминого письма, которые я знала наизусть: «Помни, дочка. Ты не просто Хранительница. Ты Жизнь и Стихия. Ты Земля и Небо».

И в этот самый миг за окном всё стихло. Внезапно и противоестественно. Прекратился вой ветра, замолчал лес, который до этого стонал и скрежетал. Наступила абсолютная, мёртвая тишина.

Второе правило Приграничья ударило в виски набатом: «Никогда не доверяй тишине».

Что-то страшное приближалось даже быстрее, чем мы рассчитывали.

Тишина длилась всю ночь. Ни воя, ни треска, ни единого звука из-за контура. Мы с Михаилом так и просидели до рассвета в кабинете, не сомкнув глаз, ожидая удара, который не последовал. И это пугало сильнее любой атаки.

А на рассвете вместо тварей Изнанки к воротам «Чёрного ручья» подъехал обоз совсем иного рода.

Я стояла на крыльце, когда Степан, дежуривший у ворот, прибежал с докладом. Лицо у него было такое, будто он увидел привидение.

— Барыня, — выдохнул он, упираясь руками в колени. — Там карета с имперскими гербами. Четыре верховых в сопровождении и солдаты. Человек двенадцать.