Книга Без права на отказ авторитету, страница 48 – Ася Любич

Утром я звоню в соседнюю дверь.

Тётя Зина почти не изменилась: та же химия, тот же халат в мелкий цветочек, тот же цепкий взгляд, от которого не спрячешься. В детстве мы с Ромкой звали её «Радио Свобода».

— Алька! Да ты что, какая стала… Заходи, заходи, у меня как раз мамкины пирожки недоедены.

Мамины пирожки я ем уже второй день, но мужественно беру ещё один. У Зины на кухне пахнет корвалолом и жареным луком, на подоконнике стройным рядом стоят фиалки. И стена — та самая стена, за которой когда-то жили Бауэры.

— Тёть Зин, расскажите мне про тот день. Когда Рома…

Она перестаёт жевать. Крестится на иконку в углу и вдруг становится старой. Просто старой женщиной, которая слишком много слышала через стену.

— А что рассказывать, Алюш. Весёлый он был с утра. Я его на лестнице встретила, он мне билетом помахал. «В Москву, говорит, тёть Зин, до Алки. Сюрприз будет». А Света за ним с вокзала бежала, в тапках, слышишь? В тапках по улице. А она ведь чистюля, у неё всегда надо было, чтобы всё как у людей.

— А потом?

— Потом кричали. Она кричала. «И ты тоже? И ты как он?» Я ещё думала — как кто, как Сашка, что ли? А потом тихо стало. Долго тихо. А потом… — Зина машет рукой, и глаза у неё становятся мокрыми. — А потом во дворе закричали.

Я сжимаю чашку так, что обжигаю пальцы. И даже не чувствую.

— А билет? Билет нашли?

— Да кто ж его искал. Сказали — сам. Из-за девки. Из-за тебя, значит. Света на похоронах так всем и говорила. А я… — она оглядывается на стену, будто та до сих пор может подслушать, и переходит на шёпот. — А я думала: чего это он с билетом в кармане из окна-то? Деньги же плачены. Но кто ж меня, старую дуру, слушать станет.

В кассах вокзала надо мной почти смеются. Билет шестилетней давности? Девушка, у нас компьютеры три раза меняли.

На второй день я прихожу с коробкой конфет и самой обаятельной из своих улыбок. Играю роль из сериала про следователя, и от этого самой себе смешно. Но кассирша Валя, которая сидит в своём окошке двадцать лет, узнаёт во мне Дояркину, ахает и показывает на соседку весь мой выпускной спектакль в лицах.

Рыжего парня она помнит. Ещё бы. Через день после того, как его хоронили, его мать пришла сдавать билет.

Чтобы его там не ждали.

А я ждала. Только не знала об этом.

Из вокзала я выхожу на ватных ногах. Сажусь на лавку у перрона, там, где шесть лет назад меня провожала мама и не провожал Рома. Он тогда не пришёл, и я думала, что обиделся. А если его просто не пустили?

Мысль приходит медленно, как холод сквозь подошвы.

Ромка с билетом в кармане. Мать бежит за ним с вокзала в тапках. Крики за стеной. «И ты тоже? И ты как он?» Долгая тишина. А потом билет, чистенький, даже не помятый, возвращается в кассу, чтобы его там не ждали.

Что она сделала, тётя Света?

Меня начинает трясти. Я обхватываю себя руками и смотрю на рельсы, пока они не начинают расплываться.

Нет. Нет, нет, нет. Я придумываю. Я актриса, у меня больное воображение, я всю жизнь ищу в людях подтекст, которого там нет. Она мать. Она потеряла сына. Люди в горе делают странные вещи: трут полы, сдают билеты, кричат на чужих девушек посреди улицы. Это не значит…

А если значит?

Тогда что? Пойти в полицию? С чем? С рассказом соседки, которая всю жизнь подслушивает через стену? С кассиршей, которая помнит что-то шестилетней давности? Меня поднимут на смех. А потом об этом узнает Саша.