Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 145 – Диана Курамшина

В перегородку снова постучали, на этот раз дважды. Татьяна вздрогнула.

Я поняла: угрозу представляет не она. Она только передаёт.

— Иначе, – губы Татьяны едва шевельнулись, – вас не найдут.

Пролётка покатилась дальше, унося нас от города. За окном сгущался июльский вечер. Пахло рекой, травой и пылью. Верёвка впивалась в руки, затылок горел, перед глазами то темнело, то прояснялось. А я смотрела на женщину напротив и впервые думала не о том, виновна ли Татьяна в смерти матери.

Я думала о другом… Почему они пытаются вернуть бумаги, даже зная, что те, наверняка, уже уехали в столицу? И сколько времени у меня осталось, чтобы это выяснить?

Пролётка свернула ещё раз, и меня бросило плечом на стенку. Деревянный выступ больно впился под лопатку. Верёвка на запястьях затянулась сильнее, пальцы отозвались тупым покалыванием. Я дёрнула руками, скорее проверяя, осталось ли в них вообще кровообращение, чем надеясь освободиться. Узлы были завязаны умело.

За окном уже почти стемнело. Кусты слились в чёрную стену, над дорогой клочьями висела пыль. Внутри пахло конским потом, оружейным маслом и духами Татьяны – лёгким травяным ароматом с примесью лаванды. Прежде этот запах казался мне частью её безукоризненного стиля. Теперь от него подступала тошнота.

Татьяна сидела напротив, сжимая револьвер обеими руками. На каждой выбоине металл тихо постукивал о пуговицу её перчаток. Пока не целилась. И на том спасибо.

Мужчина за перегородкой кашлянул. Сухо. Один раз. Татьяна сразу вскинула голову.

Вот и ответ. Не я здесь была главной пленницей.

— Куда мы едем? – Язык всё ещё плохо слушался, во рту стоял вкус железа.

— Скоро увидите. – Голос Татьяны звучал ровно, но левая щека мелко дрожала. Она прикусила её изнутри – я заметила, как на мгновение напряглась линия челюсти.

— Не люблю сюрпризы.

— Зато любите вмешиваться, куда вас не просят.

— Да. Скверная привычка.

Пролётка замедлилась. Под колёсами вместо сухой дороги захлюпала грязь. В окно потянуло водой, тиной, сырой травой. Значит, мы приблизились к реке.

Я попыталась вспомнить дорогу. Сколько поворотов? Был ли ещё один деревянный мост? Звенели ли колокола где-то рядом? В какой момент исчез городской гул?

Голова пульсировала так, что мысли расползались. После удара нельзя полагаться на память, особенно если перед глазами то и дело вспыхивают белые пятна, а желудок раскачивается вместе с пролёткой. Но что-то я всё же отмечала: сначала мостовая, потом пыльная дорога. Один короткий деревянный мост – по звуку досок под колёсами. Потом долго вдоль воды. Теперь грязь и запах старых брёвен. Складские постройки? Пристань? Заброшенная мельница?

Пролётка остановилась, и лошадь тяжело выдохнула. Снаружи скрипнула ступенька, затем дверца распахнулась, и в лицо ударил влажный вечерний воздух.

На фоне бледного неба показался тот самый худой мужчина из переулка. Лицо теперь было видно лучше: узкое, обветренное, лет сорока пяти. Светлые бакенбарды, глубоко посаженные глаза, тонкий нос. Сюртук тот же – потёртый, но приличный, почти незаметный. Такие люди не запоминаются в толпе, именно потому их и выбирают для грязной работы.

— Её следует вынести, – заявил незнакомец по-русски.

Говорил чисто, но слишком твёрдо выговаривал некоторые согласные. Иностранец? Или человек, много лет проживший вне России?