Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 26 – Диана Курамшина

«Милая моя Оленька…» – а дальше тянулись ровные, мелкие строчки.

Я успела прочитать всего несколько первых фраз, совсем немного, и вдруг с удивлением поймала себя на том, что уже не различаю букв: они стояли перед глазами, чёрные на желтоватой бумаге, но смысл куда-то ускользнул, растворился.

У Ольги был отец. Где-то далеко, в Тобольске, но, может быть, прямо сейчас он сидел за письменным столом, разбирал бумаги, бранил холод или начальство и думал о дочери, ожидая следующего письма из Рязани. Для него Ольга Алексеевна была вполне живая: она болела, чуть не умерла, а теперь должна была поправляться.

Я сама ещё не знала, что здесь произошло, но одно понимала слишком хорошо: ту женщину, которой адресовано «милая моя Оленька», я заменить не могла. Так что быстро положила лист обратно.

— Не читай сейчас, – тихо сказала тётушка, откладывая вязание в сторону. – Коли сердце щемит, оставь на потом. Успеешь ещё.

Потом... Я опустила ладонь на край стола и незаметно для себя задержала её там, чувствуя под пальцами гладкое, давно отполированное дерево. Странное всё-таки слово. Здесь его произносили так спокойно, будто «потом» было чем-то совершенно надёжным и обязательно наступит, что бы ни случилось.

В следующем ящике обнаружилась целая маленькая библиотека. Тургенев, Жуковский, Гоголь, Крылов, потрёпанный томик Ломоносова, несколько учебников словесности, хрестоматии, толстая тетрадь, исписанная тем же аккуратным почерком, который я уже начинала узнавать, как Ольгин. Ниже лежали французская грамматика, учебник греческого и географический атлас.

Вот на атласе я и застряла. Раскрыла наугад, провела пальцем по карте и несколько секунд просто смотрела, чувствуя, как неприятно холодеет между лопаток. Границы были не те, к которым я привыкла, названия – знакомые лишь отчасти, некоторые государства существовали там, где для меня давно оставались только историческими терминами, а других, наоборот, ещё не было вовсе. Когда-то всё это я учила. Наверняка даже сдавала какие-нибудь зачёты, зубрила даты перед экзаменами и вполне уверенно тыкала пальцем в нужное место на карте. Но когда это было?

Я захлопнула атлас чуть сильнее, чем собиралась. Пыль с обреза взметнулась тонким облачком, защекотала нос, а у меня вдруг стало совсем пусто внутри. Дело ведь было не в старой орфографии, не во французском и даже не в греческом, который можно было при желании выучить заново. Всё оказалось гораздо хуже. Я не знала мира, в котором мне предстояло изображать образованную женщину. Вернее, знала – как человек из будущего знает прошлое. Кусками. Войны, реформы, великие имена, несколько дат, отложившихся в памяти по совершенно случайным причинам. Для экскурсии по музею этого, может, и хватило бы. Для учительницы женской гимназии – вряд ли.

Я посмотрела на стопку тетрадей, и они вдруг перестали казаться безобидными бумажками. Мне предстояло не просто научиться ходить в Ольгиной одежде, откликаться на её имя и не вздрагивать, когда Ираида Степановна называла меня племянницей. Рано или поздно надо будет войти в класс, встать перед несколькими десятками девиц, открыть журнал и начать учить их словесности так, как делала это настоящая Ольга Алексеевна Васильчикова. А я понятия не имела, как в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году ведут урок в женской гимназии. Какие отметки ставят. Что требуют от сочинений. Какие книги уже входят в программу, а какие я рискую упомянуть лет на двадцать (а то и больше) раньше времени. И даже не представляла, каким тоном следует объяснять благородной барышне, что Пушкин не виноват в том, что она его поняла именно так.