Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 32 – Диана Курамшина

Там у меня были профессия, имя и репутация. Там я знала, что делать, едва входила в помещение. А здесь передо мной стояла чернильница, лежали чужие учебники, и пожилая женщина уже собиралась писать прошения, чтобы сохранить за своей племянницей хотя бы право спокойно выздоравливать.

Я провела пальцем по засохшей кляксе. Выходило странно: мой прежний мир, вероятно, продолжал жить без меня – машины ехали по улицам, коллеги открывали лабораторию, оставленный телефон звонил на столе. И он справлялся. Теперь предстояло выяснить, сумею ли я справиться без него.

Человек, как выяснилось, привыкает далеко не ко всему.

Это открытие пришло ко мне где-то на второй неделе жизни в чужом теле, когда домашние уже перестали вздрагивать от каждого моего кашля и ходить на цыпочках мимо комнаты, а сама я научилась просыпаться по утрам, не рассматривая прежде всего свои новые руки.

Хотя… кое к чему я приспособилось удивительно быстро. Я уже знала, что ещё до рассвета Фёкла затопит печь и через полчаса снизу потянет дымом и чем-нибудь съестным. Вслед за этим на кухне начнётся обычная утренняя война, в которой кастрюли, кочерга и дверцы шкафа почему-то всегда проигрывали, что Матрёна при встрече теперь только косится, а не осеняет себя крестным знаменьем так усердно, словно я вот-вот поползу по стене. Даже к Платону Аристарховичу Бырдину я понемногу привыкла – насколько вообще можно привыкнуть к человеку, который являлся почти ежедневно с видом победителя смерти, хотя при ближайшем рассмотрении именно он прежде и определил меня в подклеть на временное хранение.

А вот зеркало оставалось врагом. По утрам из овальной потемневшей рамы на меня неизменно смотрела Ольга: высокий лоб, большие серые глаза, прямой нос, тонкие губы, русые волосы с холодным пепельным отливом. За эти дни я успела изучить её лицо гораздо лучше, чем когда-то собственное. Знала маленькую родинку возле уха, едва заметную асимметрию бровей, ямочку на подбородке, которая появлялась, если сжать губы. Даже могла признать, что Ольга хороша собой – но не той красотой, на которую все оборачиваются, а спокойной, строгой, располагающей к доверию. Только легче от этого не становилось. Каждое утро я встречалась с собой – и не находила ни одной знакомой черты.

С телом было проще. Тело вообще оказалось существом непритязательным: ему не требовалось философских ответов, достаточно было еды, сна и возможности снова научиться ходить. С каждым днём пальцы меньше дрожали, ноги уже не превращались в вату после десяти шагов, а дыхание становилось ровнее. Бырдин перестал хмуриться, когда слушал грудь, Ираида Степановна позволила мне сначала добираться до гостиной, потом сидеть у окна, а однажды даже выпустила на крыльцо. Правда, предварительно закутала меня в шаль так основательно, словно не племянницу выводила подышать, а собиралась пересылать по почте дорогой китайский фарфор.

Именно тогда я впервые толком увидела Рязань. До этого город существовал для меня отдельными кусками: забором за окном, грязным снегом у сарая, чёрными ветками, скрипом ворот, лаем соседской собаки. Теперь же улица раскрылась целиком – кривая, размокшая после зимы, с глубокими колеями, в которых стояла мутная вода, потемневшими деревянными заборами и домами, то прятавшимися за палисадниками, то почти выползавшими на дорогу.