Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 49 – Диана Курамшина

Капитолина Петровна быстро устала. Сначала она просто начала дольше молчать между фразами, потом дыхание стало резче, а пальцы на одеяле задрожали.

— Всё, мы засиделись. Не будем более вас мучить, – поднялась тётушка.

— Сиди, – прошептала Капитолина Петровна, не открывая глаз. – Вы уйдёте, и опять останется только… этот потолок.

Она произнесла это совершенно спокойно, но у меня внутри что-то кольнуло.

Татьяна встала и подошла к двери.

— Я велю принести чай, – заявила она.

— Не надо, – еле слышно сказала больная. – От него у меня только горечь во рту.

Татьяна несколько секунд смотрела на бабушку и кивнула:

— Как скажешь…

И в этот самый момент снизу донёсся шум: тяжёлый, раскатистый стук колёс по двору, потом неожиданно громкий, захлёбывающийся лай той самой рыжей собаки, которая при нашем появлении, помнится, даже головы толком не подняла. Следом – мужские голоса, торопливые шаги по гравию, короткий, резкий окрик... Хлопнула входная дверь так, что, казалось, дрогнули стёкла, и в коридоре зашуршали юбки.

— Кто это? – спросила Капитолина Петровна, открыв глаза, и впервые в её голосе появился не усталый юмор, а тревога.

Никто не успел ответить, как дверь распахнулась настежь, едва не ударившись о стену. В комнату буквально влетела женщина в дорожном плаще, чуть запылённом понизу. Но всё внимание к себе неудержимо притягивала шляпка, настолько смелая для Рязани, что местные дамы, должно быть, уже успели осудить за неё хозяйку заочно, не дожидаясь даже личного знакомства.

Впрочем, стоило ей снять эту шляпку одним небрежным, отработанным движением, как всё остальное мгновенно перестало иметь значение. Потому что женщина оказалась красива той зрелой, уверенной красотой, которая давно и до конца осознала собственную силу и больше не трудится её скрывать. От неё веяло дорогими духами и тем особым ароматом большого мира, который в тихом уездном городе всегда кажется почти скандалом – ароматом, против которого бессильны все местные сплетни.

Евгения Ивановна Киснемская вернулась!

Я поняла это по тому, как напряглась Татьяна. И даже прежде, чем тётушка успела прошептать:

— Господи… Евгения.

Евгения Ивановна не вошла – ворвалась. Не с шумом, нет, она была слишком хорошо воспитана для этого. Так в комнату влетает не человек, а перемена погоды. Скорее всего, шторм.

— Маман, – сказала она и в одно это слово успела вместить усталость, раздражение, нежность, тревогу и плохо скрытый гнев на весь мир, заставивший её сюда приехать. – Ну вот я и здесь.

Капитолина Петровна смотрела на дочь так, будто не могла решить, видит в её визите спасение или новую беду.

А вот Татьяна… она немного изменилась в лице и… тихо развернувшись, покинула комнату, не сказав ни слова. М-да… высокие, однако, отношения в этой семье.

Хотя… может быть, дочь пошла отдать распоряжение прислуге, чтобы те подготовили комнаты для матери? Молча… не сказав ни слова.

— Маман, – повторила Евгения, и в её голосе отчётливо прорезалось нетерпение.

Капитолина Петровна смотрела на дочь долго и пристально, и затем прошептала:

— Приехала всё-таки...

— Как видите…

Голос у Евгении Ивановны был создан явно не для подобных комнат. Даже произнесённое вполголоса её «как видите» прозвучало… ошеломляюще. Видимо, громкость у неё была рассчитана на большие залы. На фоне полумрака, лекарственного запаха и умирающей старухи это производило странное впечатление.