Книга Пять юношей квартала сайя, страница 27 – Ива Годар

Следующим шел Хидео. И его карта сильно отличалась от предыдущих. Он располагался прямо по центру – и без одежды, будто заснул на ложе после ночи любви. Губы его были слегка приоткрыты, и казалось, что с них срывается сонное дыхание. Каштановые кудри скрывали половину лица, но глаза лениво наблюдали за ней из-под полуприкрытых ресниц. Лицо его выглядело почти невинным, а вот все остальное таковым не являлось. Пах скрывался за краем карты, оставляя ощущение подглядывания, о котором знали оба участника. Художник будто влюбился в это искушенное тело и не мог прекратить рисовать каждый изгиб. Из центра обнаженного торса Хидео распускался огромный цветок алого мака. Красная, темная сердцевина пылала, и Рике казалось, что сам Хидео – лишь основа, красивая почва для плотских, горящих лепестков. Художник знал свое дело, делая зрителя соучастником в своем преступлении.

Рика смотрела на Хидео, на поглотивший центр его тела гигантский цветок, думая о том, что красота – это бремя. Видит ли кто-то его сквозь такую красоту? Чего они хотят? Каково жить в квартале? Рика часто читала на лицах людей больше, чем те доверяли словам, и рисунок этот словно рассказывал драму, историю, терзавшую сердце незнакомого художника. Она провела пальцем по алому маку, но тот остался на месте.

Следующую карту она тут же перевернула, не желая встречаться взглядом с отрешенным лицом Кио. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного той вспышке в ночном саду. Это желание вторгалось, наэлектризовало тело, принуждало пальцы слегка подрагивать. От Рики ускользал контроль, виднелась неизвестная земля. Может, умом она и собиралась отдать себя в руки мужчин квартала, но душа противилась.

Чтобы доказать себе, что ей нет дела до сайя со шрамами, она перевернула карту. Но, разумеется, Рика прекрасно запомнила изображение, как и лицо Кио. Хватило всего одной секунды.

В карте Кио присутствовала гармония, завершенность, которой недоставало на остальных. Изображение заполняла безбрежная синева и спокойствие, оно словно бы дышало силой, проистекающей не из бунта, а из внутреннего покоя. Шрамы художник не отразил, и это делало лицо Кио пугающе совершенным. Неужели кто-то напал на него уже после того, как нарисовали карту? Кого прогневал Кио?

Он сидел лицом к зрителю, и на его точеном, отрешенном лице сияли задумчивыми сапфирами глаза, а светлые волосы ниспадали по груди на синее кимоно. Справа от него висела серебряная луна, но внимание привлекала совсем другая деталь. В открытом рту Кио держал лилию. Это придавало изображению тревожную чувственность, разрушало его чистоту. Об этом Рика предпочитала не думать, поэтому взяла другую карту.

Кацу.

Рика вздрогнула, потому что на карте у него было лицо. С кривой усмешкой, одновременно надменной и трогательной.

Кровь и искристая, ядовитая соль. Вино, пятнающее белые простыни. Алые порезы на сияющей белизне. Из сердца Кацу торчал целый букет из воткнутых кинжалов, так что капли крови рассыпались у его ног, словно бусины. Рику поражало то, как художнику удалось показать равнодушное, почти злое переживание боли.

Все в Кацу казалось болезненным, балансировало на тонкой грани между красотой и уродством. Как и остальные сайя, он выглядел сильным, но надломленным, хотя в чем это проявлялось, Рика не понимала. Алая линия краски посередине идеально белого лба продолжала увлечение художника кровью и рубинами.