Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 248 – Артем Мичурин

— Да вроде нормально, – удивился Кумач, с аппетитом поглощая содержимое котелка.

— Такой мясо не варить, такой мясо тушить надо! Ай, жалко как!

— А на грудь тебе не поссать, чтобы морем пахло? – поинтересовался Кирка. – Не хочешь жрать, отдай мне.

Баян насупился и, подавив отвращение, начал быстро заталкивать бездарно испорченное блюдо в рот.

— Держи, – передал Хлор дымящуюся порцию новичку.

На дне котелка лежал здоровой шмат вареного мяса в жидком картофельном пюре. Разбредающийся на пряди, коричневато–серый, он живо всколыхнул неприятные воспоминания, спровоцировав приступ тошноты.

— Что за зверь? – спросил Стас, изо всех сил пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица.

— Тебе не все равно? – Ответил вопросом на вопрос Кирка.

— Ну, если это и вправду зверь, то все равно.

— Ты на что намекаешь?

Ганс, прислушавшись к разговору, перестал двигать челюстью и, скривившись, выронил изо рта недожеванный кусок.

— Да не на что я не намекаю. Просто спросил.

— Не–не, – замотал головой Баян, – это не человечина. Та мягче. А это говядина обычный. Да.

Ганс вздохнул и, все еще морщась, подцепил упавшее в миску мясо.

— А ты откуда знаешь, что человечина мягче? – с подозрением глянул Кумач на Баяна. – Хавал, что ли? Небось, охмурил зазнобу какую пожопастее, употребил, а потом сожрал.

— Не жрал я никто! – возмутился Баян. – Слышал ухом с краю.

— Краем уха, – поправил его Сиплый. – Да и какая теперь разница? Все равно уже смолотили. И неужели вы думаете, что, харчуясь где попало, никто из вас ни разу не ел человечины? Или в неведении спокойнее?

Стас, подумав над услышанным, насадил мясо на вилку и сунул в рот.

— Это говядина, – уверенно констатировал он, обращаясь больше к себе, нежели к окружающим. – Тушеная была бы вкуснее.

— Да–а, – оживился Баян. – Я ж и говорю, не умеют тута готовить. Из этого бычка можно было сделать такой блюдо, – он поднес сложенные щепотью пальцы к губам и выразительно причмокнул, – м–муа! Язык проглотишь! Вернемся, я настоящий куырдак приготовлю. Вы такой вкусный не ел никто. Мясо молодой, печенка, сердце, легкий – все порубить мелко, с лучок, перчик, в сале обжарить, ай, бульончик залить и тушить, пока совсем нежный не станет, такой нежный, как хлопка цветок в руках прекрасной Айгуль. Петрушка, укроп сверху покрошить, картошка пожарить на гарнир, и кушай. Во рту тает. Муа–муа. Чистый нектар, хвала Аллаху.

— Ловлю на слове, – ткнул Кирка в Баяна пальцем.

— Ну вот, – Хлор разделался со своей порцией и довольно погладил пузо, – на сытый желудок и помирать веселее.

— Типун тебе! – пихнул его локтем Поп.

— Суеверный, что ли? Вот те раз. Поп, а суеверный, – Хлор усмехнулся и похлопал бородатого автоматчика по плечу. – На все ж воля божья. Не ссы.

— Зря зубоскалишь. На Бога надейся, а черта не дразни. Был я однажды в отряде с таким говоруном. Без умолку молол языком своим поганым. Через слово то про «помирать», то про преисподнюю. И знаешь, до чего доболтался? До того, что пуля ему в хлебальник прилетела. Вырвала язык вместе с половиной рожи. Уж не знаю, дьяволова на то воля была или божья. Ты как думаешь?

Хлор откашлялся и пошевелил губами, будто проверяя, на месте ли они.

— Не верю я в эту херню. Ни в судьбу, ни в бога, ни в черта. Слишком просто все у тебя, Поп, выходит. Прогневил – наказали, ублажил – наградили. Как бы не так. Нету им до нас дела. И не было никогда. А пуля – дура. Что с нее взять?