Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 342 – Артем Мичурин

— Кретин безрукий, – возмущался интендант. – Легче с трубой. Смотри, сука, поломаешь – пайку урежу.

— Я не нарочно, – проблеял в ответ знакомый голос.

— Павел? – Стас сел на кровати, продирая глаза.

Втянувший голову в плечи парнишка боязливо обернулся и поправил съехавшую на брови шапку.

— Я, – кивнул он, рассматривая постояльца.

— Не узнаешь?

— С… Станислав?!

— Вы знакомы? – прищурился интендант.

— Да, – ответил Стас, запихивая ногу в ботинок. – Работали вместе. Не возражаете, если побеседуем?

Бозов кинул взгляд на только что установленную печь и оставленные возле двери шестилитровый термос, бутыль, половник, две стальные миски с приборами, буханку хлеба, ведро, чайник, таз и зеркало.

— Не возражаю. Только побыстрее. Работа ждет. Провизия вам до завтра. Дрова знаете где, растопка там же. Ну, чего встал? – рявкнул интендант на второго работника. – На выход.

— А вы тут… значит… это… – промямлил Пашка, как только за Бозовым хлопнула дверь, и глянул на совсем не арестантский паек.

— Есть будешь? – спросил Стас.

— Есть? Можно.

Горячая миска, почти до краев заполненная картофельным пюре с вареной свининой, быстро поборола робость. Павел схватил ложку и, не дожидаясь хлеба, принялся есть. Ел он быстро, затравленно озираясь, словно боялся, что вожделенное блюдо вот–вот вырвут из рук. Две последние недели дались парню явно нелегко. Щеки ввалились, на лбу и скуле красовались два лиловых синяка, шея была обмотана тряпкой в розовато–желтых пятнах, и без того негордая осанка сделалась совсем жалкой – плечи опущены, спина прогнута дугой. Замызганный овечий тулуп с наполовину оторванным рукавом «щеголял» отпечатком рифленой подошвы в районе поясницы.

— Как же ты уцелел? – спросил Стас, дав голодному «бунтарю» наполовину опустошить миску.

— Сам… сам не знаю, – ответил Пашка, судорожно сглотнув. – Я на двор выйти решил по малой нужде, когда в кабаке–то… Так вот, только я за дверь, значит, как оно – бабах! А потом уж в бараке очнулся. Не помню ничего. Но цел вроде, только обгорел малость.

— Отец жив?

— Нет. – Павел опустил ложку и утер нос рукавом. – Не нашли его. На пожарище–то костей много было. Да кого ж там различишь? Так и зарыли в одной яме. Ну, и постреляли еще немало. Тоже всех туда.

— А староста ваш?

— Лефантьев? – поморщился Пашка. – Живой. Он у этих теперь вроде поверенного. Беседы с нами ведет воспитательные. Бумажки разные про Железный Легион читает после работы. Сука.

— Как же так вышло? Уж старосту–то они первым делом должны были к стенке прислонить.

— Должны, да не прислонили, – зло огрызнулся Павел, не забывая между разговором наворачивать дармовую баланду. – Эта гнида сразу открещиваться стала от всего. Говорил, будто он и не при делах вовсе, а засаду наемники самовольно устроили, за трофеями погнавшись, и мужиков наших подбили на это. А он сам вроде как против был. В засаде участвовавших всех назвал поименно. Девятерых, кто после штурма выжил, расстреляли прямо тут, во дворе, на глазах у жен и детишек. Такой вот староста. Возле майора теперь чуть не на карачках ползает, лыбясь без конца. Ну ничего, ничего. Легионеры тут не навсегда, уйдут рано или поздно. Вот и будет у нас с ним разговор. – Пашка собрал хлебом остатки пюре и засунул в рот, едва не подавившись. – А вы тут как? – спросил он, прокашлявшись. – Тоже в плен угодили? А Максим?