Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 79 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Принесли стол и установили посередине. Я проверил, чтобы он не качался и был устойчив. Сойдет.

Ко мне подошел невзрачный мужик примерно лет тридцати с совершенно незапоминающейся внешностью.

— Я могу подсобить, — проговорил он. — Не врач, но когда-то учился в техникуме на зоотехника. Короче, пулю выковырять могу и палец замотать тоже.

Я поморщился. Но выбирать не приходилось.

— Как звать?

— Леха.

— Леха, значит так. Делаешь только то, что говорю. Ничего лишнего. Понял?

Он кивнул, и во взгляде его я увидел что-то похожее на облегчение — видимо, боялся, что придется брать на себя больше ответственности.

— Пусть все посторонние покинут помещение! — велел я напоследок.

Мужики вышли, кроме троих. Тот, с наколками, остался стоять в углу, и я решил не спорить: что-то подсказывало, что с ним лучше не связываться.

Следующие минут двадцать превратились в лихорадочное ожидание. Я проверял пульс пациента каждые пару минут, следил за дыханием, мысленно прокручивал последовательность действий.

Система выдала новый прогноз:

Текущее состояние: критическое. АД 60/35.

Вероятность остановки сердца в ближайшие 10 минут: 48%.

Рекомендация: немедленное дренирование плевральной полости.

Спасибо, Система. Сам знаю.

Пока ждали, мы с Лехой помыли и продезинфицировали руки спиртом.

Наконец снаружи послышался шум мотора.

Когда мне притащили все по списку, включая содержимое угнанной скорой, я хотел было приступать, но сначала ткнул пальцем в Чингиза:

— Машину верните. Быстро. Выгрузили барахло — и пусть гонят обратно, бросят, где взяли. Кто-то сейчас умирает, пока скорая здесь стоит.

Чингиз кивнул и махнул кому-то из своих. Надеюсь, послушают. А если нет — я хотя бы попытался.

Сейчас приоритетом были дыхание и давление, ни о какой «операции» речи пока не шло — сначала требовалось выиграть время.

Первым делом срезал остатки одежды и оценил масштаб катастрофы при нормальном свете. Лампу-переноску притащили откуда-то из подсобки, и теперь я наконец видел, с чем имею дело.

Справа нарастал гемопневмоторакс: грудная клетка была болезненно напряженной, дыхание — поверхностным. Слева — клапанный пневмоторакс: при каждом вдохе воздух входил, но не выходил, сдавливая легкое и смещая средостение.

— Держи ноги выше головы, — скомандовал я Лехе.

Он послушно подложил под щиколотки пациента свернутую куртку.

Я ввел микродозу промедола — при таком давлении полноценное обезболивание было бы опаснее самой боли. Параллельно Леха под мою диктовку поставил два катетера и запустил физраствор — хоть какая-то инфузия.

Система обновила данные:

Текущее АД: 62/38.

Инфузионная терапия инициирована.

Прогноз: при сохранении текущего темпа инфузии стабилизация возможна.

Уже что-то. Руки работали сами, и я был благодарен им за это — сейчас работал не только я, но и мышечная память Сереги.

Не теряя времени, я вскрыл плевральную полость в пятом межреберье по передней подмышечной линии. Как только прошел плевру, воздух с хриплым свистом вырвался наружу — давление спало. Ввел дренажную трубку, зафиксировал лейкопластырем крест-накрест.

— Тазик с водой под трубку, — велел я, подумав, что хоть примитивный, но водяной затвор.

Леха подставил эмалированный тазик, и я опустил конец дренажа в воду. Из трубки пошли пузырьки — буль, буль, буль — мерный звук, который означал, что воздух выходит, а обратно не возвращается.