Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 48 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Сергей, а ты своим что привезешь? — спросила она, когда закончила с бормотанием, а мы приблизились к торговому центру.

— Возьму гостинцы родителям. Татьяне кое-что и ее сыну Степке.

Носик чуть сбилась с шага, охнула.

— Татьяне?

— Соседка. Присматривает за моим котом, пока я здесь.

— А, — кивнула Носик, но как-то слишком старательно. — Понятно.

Несколько шагов она молчала, потом не выдержала:

— А она… ну… молодая?

Я покосился на нее. Щеки у Носик порозовели, уши заалели, и явно не только от холода.

— Татьяна примерно моего возраста, может, чуть младше. Разведена. Сын — первоклассник.

— Понятно, — повторила Носик и прикусила губу.

Я мог бы добавить, что Танюха мне как младшая сестра, которой у меня никогда не было, но не стал. Пусть думает что хочет.

А в торговом центре Носик сразу потерялась, причем не физически, а морально. Металась между витринами, как муха между стеклами, и с каждой минутой паниковала все сильнее. Она прямо физически страдала и от невозможности остановить свой выбор на чем-то конкретном, и из-за поджимающего времени, и из-за того, что, как ей казалось, я недоволен ее медлительностью.

— Может, косметику? — остановившись у яркой витрины, спросила она.

Потом замерла, потрясла головой:

— Нет. Скажет, что намекаю на морщины.

Пошла дальше, а я двигался следом, не вмешиваясь.

— О, «Кантата»! Чай? — заглянув в магазин, сказала Носик и тут же отшатнулась. — Нет. Скажет, что жадная. Могла бы что-нибудь получше.

Я молча наблюдал, подтверждая свои выводы данными эмпатического модуля. Каждый вариант проходил через внутренний фильтр, который браковал все подряд. Похоже, голос матери в голове был явно громче ее собственного. Тридцать лет под таким прессом, и вот результат — взрослая женщина, врач, будущий кандидат наук, не может выбрать подарок без панической атаки.

Тем временем Носик остановилась у витрины с товарами для художников — кисти, краски, мольберты.

— Мама раньше рисовала, — тихо сказала она, разглядывая акварельные наборы. — Давно забросила. Говорит, руки уже не те.

Она потянулась к небольшому настольному мольберту. Компактный, складной, в красивой подарочной упаковке.

— Может, если подарить… она снова попробует? — с надеждой спросила меня.

— Бери, — поддержал ее выбор я.

Носик посмотрела на ценник, прикусила губу, но все-таки сняла коробку с полки.

— В ручную кладь влезет, — сказал я, заметив ее сомнения.

Она кивнула и прижала коробку к груди, будто боялась, что кто-то отнимет.

Пока она расплачивалась, я прошелся по соседним отделам. В «Кантате» взял для Танюхи подарочный набор травяного чая и баночку меда, а родителям — конфеты с черносливом и курагой; в канцелярском нашел пенал с Человеком-пауком для Степки, а в зоомагазине на первом этаже обнаружил когтеточку, обмотанную джутом, с платформой наверху. Давно собирался и мог купить в Казани, но летел я налегке, так что решил все же взять.

Носик ждала у выхода, обнимая коробку с мольбертом. Я перехватил когтеточку поудобнее, и мы двинулись к метро, сто пудов, представляя собой забавную картину — Носик прижимала к груди коробку с мольбертом, а я тащил пакет с торчащей из него когтеточкой, пакетом с чаем и пеналом.

Мы спустились в подземный переход, ведущий к Савеловскому вокзалу. Гулкий бетонный коридор, тусклые лампы, густой запах сырости и чего-то пережаренного. Люди торопились мимо, волоча чемоданы и рюкзаки.