Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 52 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Мама, самолет поздний был, — замялась Носик. — Извини.

— Извини, извини… — затянувшись и выдохнув дым в сторону, сказала женщина. Она перевела взгляд на меня, осмотрела оценивающе с головы до ног, нахмурилась. — А это кто?

— Сергей. Коллега. Мы вместе с ним ездили.

— Коллега, — повторила женщина. — Вместе ездили. Как удачно совпало, надо же. Понятно. Заходи, коллега. Не стоять же на лестнице в двенадцать ночи, и так соседи не пойми что уже подумают.

Я переступил порог. Квартира оказалась маленькой, тесной. Узкий коридор, заваленный обувью и старыми газетами. Запах кислой капусты, освежителя воздуха и табачного дыма. На стене гордо шел волнами ковер с оленями, а под ним, покосившись, черно-белая фотография в потрескавшейся рамке.

Носик сняла куртку, повесила на крючок и взяла у меня коробку с мольбертом.

— Мама, это тебе. Из Москвы.

Женщина прищурилась, недоверчиво поворачивая коробку в руках.

— Мне? Шо это?

— Мольберт. Для рисования.

Женщина смотрела на коробку, потом на дочь. Лицо дрогнуло на секунду, не больше, губы чуть разжались, будто хотела что-то сказать, но тут же снова стало непроницаемым.

— Ну, спасибо, — едко сказала она, отставляя коробку к стене, и пальцы слегка задержались на углу, прежде чем отпустить. — Дома жрать нечего, а она — мольберт! А коллега, значит, помогал выбирать?

— Да, — кивнула Носик. — Сергей… Николаевич посоветовал.

Женщина снова посмотрела на меня оценивающе, с легкой иронией.

— И шо, ты тоже врач, Сергей Николаевич?

— Хирург.

— Хирург? — затягиваясь сигаретой, переспросила она. — И давно хирургом?

— Двенадцать лет.

— Двенадцать… — стряхнув пепел в ладонь и сунув в карман халата, сказала она. — А семья есть? Дети?

— Нет.

— Шо, в твои годы и не женат? — покачав головой, протянула она, чуть прищурившись. — И детишек нет? А почему, если не секрет?

— Мама! — вспыхнула Носик.

— Шо мама? Не мамкай! Я просто спрашиваю! — Женщина выпрямилась, как актриса на сцене. — Человек в дом пришел, я имею право знать, с кем моя дочь общается.

Я мог бы сказать, что причины развода — мое личное дело, мог бы развернуться и уйти, но не стал, просто пожал плечами:

— Наверное, не попался никто подходящий.

— Бывает, — поджав губы, согласилась женщина. — И где работаешь? С Маринкой в больнице?

— Сейчас нет. Был конфликт с завотделением.

— Конфликт… — покачала она головой. — А квартира своя или снимаешь?

— Своя. В Казани. — И, развлекаясь и понимая, к чему приведет мой ответ, добавил: — Заложена в банке.

— Ну шо ж… — затушив бычок в пепельнице на подоконнике, сказала женщина. — Хирург без работы, разведенный, без квартиры практически… Голодранец! Маринка, ты где таких находишь?

Носик побледнела и открыла рот, но не успела ничего сказать. За стеной что-то глухо стукнуло, и соседняя дверь тихо приоткрылась.

Из щели выглянуло одутловатое лицо с небольшими серыми глазами и мешками под ними, как у человека, который не высыпался лет десять подряд. Лысый, уши чуть оттопырены. Растянутая кофта с длинным рукавом поверх застиранной майки, старые домашние штаны, раздутые на коленях.

— Фаина Григорьевна, — произнес он участливо, — все в порядке? Я слышал шум…

— Все в порядке, Муля, — не оборачиваясь, отозвалась женщина. — Дочь приехала. С гостем.

Муля шагнул в коридор, его взгляд скользнул по мне, быстро, оценивающе.