Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 51 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— У тебя красивые руки, — сказала она вполголоса. — Хирургу это, наверное, комплимент.

— Хирургу главный комплимент — «пациент выжил».

— Я никогда не была твои пациентом, — лифт остановился, и она скользнула мимо меня на площадку, слегка коснувшись плечом, — но ведь выжила благодаря тебе.

В ее квартире я уже бывал, и там ничего не изменилось: много воздуха, мало вещей, песочные стены без единой лишней картины. На подоконнике одиноко белела орхидея с двумя склоненными головками, а на кухонном столе лежала аккуратная стопка бумаг рядом с чашкой, в которой еще темнели остатки утреннего кофе. Жилье человека, который давно привык к порядку и к одиночеству.

Анна щелкнула выключателем в прихожей, верхний свет зажигать не стала — только торшер в углу, бросивший по стенам длинные медовые тени.

Скинув дубленку на крючок, сняла пиджак и обернулась.

— Черный или зеленый?

— Черный, — сказал я. — В нем меньше кофеина.

Она кивнула и прошла мимо меня. Я повесил куртку на соседнюю вешалку и прошел на кухню.

Анна уже наливала воду из-под крана, стоя ко мне спиной. Плавная линия шеи, переходящая в изгиб плеча, — я забыл, зачем смотрю на чайник.

— Сахар? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Молоко?

— Нет.

Она выждала секунду, поставила чайник на плиту, но газ зажигать не стала. Повернулась. Посмотрела мне в глаза — прямо, без игры, — и в этом взгляде не осталось ничего от светской болтовни, от чая и от вежливых вопросов про сахар.

Она подошла вплотную и положила ладонь мне на грудь. Потянулась к воротнику и неторопливо расстегнула верхнюю застежку, потом вторую, приподнялась на цыпочки и мягко поцеловала, и губы ее были со сладким привкусом чая и чак-чака из ресторана.

Я ответил, и она выдохнула почти беззвучно, и от этого выдоха внутри перевернулось и встало на место одновременно. Я притянул ее за поясницу, и она прижалась ближе, так, что я почувствовал тепло ее живота, ребер, всего тела целиком, без зазоров.

Третья пуговица поддалась ей уже легче, четвертая и пятая — одним движением, и рубашка сползла мне на локти. Она провела раскрытыми ладонями по груди, вниз к ребрам, вверх к шее — неторопливо, словно запоминала наощупь, — и каждое прикосновение горело на коже еще секунду после того, как пальцы уходили дальше.

Я начал расстегивать ее блузку — медленно, давая время передумать, хотя по тому, как она запрокинула голову и прикрыла глаза, ни о каком «передумать» речи не шло. Мелкие тугие пуговицы не поддавались, и пока я возился с третьей, она тихо засмеялась, не открывая глаз, и от этого смеха пальцы перестали слушаться окончательно. Блузка соскользнула с плеч, и я провел ладонями по ее рукам от плеч до запястий — под пальцами горячая, гладкая кожа. Тонкие бретельки, ключицы, часто бьющаяся жилка на горле — все это оказалось так близко, что я различал легкий запах ее духов, смешавшийся с теплом.

Она потянулась ко мне, и мои ладони сами легли ей на талию — в том месте, где кожа переходила в пояс брюк, теплая полоска живота между тканью и ремнем. Я расстегнул пряжку, и она чуть втянула живот, а потом выдохнула и расслабилась, подавшись ближе всем телом. Брюки держались еще секунду — на бедрах, на упрямстве ткани, — а потом соскользнули к щиколоткам, и она переступила через них, не отрываясь от поцелуя.