Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 85 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

За окном стояла непроглядная темень, в которой ни фонарей, ни звезд — только далекий желтый квадрат чьего-то окна.

Убрав схему в стол, я начал собираться домой, одолеваемый тягостными думами. Понедельник почти прошел, в среду — четверг приедут Наиль, тетя Нина и дочь Михалыча Ева, а я не могу думать ни о чем другом, кроме как о завтрашней операции.

Настасья Прохоровна лежала на столе, уже под наркозом, и Николай Борисович кивнул мне из-за аппарата — можно начинать. Операционная медсестра Лариса Степановна стояла справа, в перчатках и маске, протягивая мне скальпель рукояткой вперед. Взяв его, я ощутил, что инструмент непривычно теплый, словно его долго держали в ладони.

Я примерился к линии разреза и почувствовал, что в операционной как-то уж слишком тихо. Причем то была не та рабочая тишина, когда слышно пиканье монитора, шипение ИВЛ, позвякивание инструментов на лотке, а другая — ватная, тягучая, будто воздух загустел.

Оглянувшись на Николая Борисовича, я заметил, что за аппаратом никого не было, только угол, залитый тенью, в котором что-то шевельнулось и замерло. Странно, но Лариса тоже исчезла, хотя скальпель я уже держал в руке. Хм…

Моргнув, я снова их увидел. Ну вот, не выспался, теперь глюки мерещатся. И как так работать?

Раздраженно тряхнув головой, я вернулся к разрезу. Развел края раны, аккуратно вскрыл брюшину — все шло штатно, руки работали сами, пока я не добрался до желудка и не выполнил гастротомию.

На мгновение показалось, что свет стал глуше. Нахмурившись, поднял голову — операционная лампа горела, но свет от нее почему-то шел неровный и желтоватый, как от керосинки. Пальцы в перчатках ощущали влагу кожи под ними, хотя латекс двойной и этого чувства быть не должно: я отчетливо различал бархатистую фактуру надрезанного эпидермиса так, будто работал голыми руками. Пахло тоже странно, не хлоргексидином и не спиртом, а чем-то земляным, травяным, с горьковатым привкусом на языке, который появляется, когда разжевываешь стебель полыни.

Внутри, там, где должен был лежать безоар, пальцы нащупали что-то гладкое и очень холодное, совсем не похожее на спрессованный комок шерсти и растительных волокон. Я вытащил на свет плоский речной камень, тяжелый для своего размера, перевязанный пучком сухих трав и тонкой красной нитью. Он слабо светился и мерцал.

— Что это? — не сдержался я от удивления, но никто не ответил.

Подняв голову, я увидел, что Лариса куда-то отошла, а Николай Борисович почему-то встал у стены и неотрывно смотрит на нее. Откуда-то издалека раздался тревожный писк.

Вдруг под ногами что-то мерзко хлюпнуло. Удивившись, я опустил взгляд — кафель потемнел и прямо на глазах стал набухать влагой, а из швов между плитками пробивался мелкий живой мох, который делался все гуще и гуще. Операционная лампа над головой начала со скрипом раскачиваться, хотя сквозняка здесь даже теоретически быть не могло. В ее неясном мерцающем свете стены отодвинулись, а за ними стояли не коридоры моркинской больницы, а темные стволы, сомкнутые так плотно, что между ними, казалось, невозможно было протиснуться.

Настасья Прохоровна лежала на том же столе, который вдруг стал значительно ниже, и халат на ней сменился некрашеным холщовым рубищем, а босые ступни свешивались с края. Она смотрела на меня снизу вверх широко открытыми глазами, хотя секунду назад была под наркозом, и говорила что-то на марийском — напевно и негромко, будто просила.