Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 89 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Последний кусок вышел с характерным чмокающим звуком — присосался к стенке.

— Готово, — сказал я и положил его к остальным фрагментам.

Лариса заглянула в лоток, где на марле лежала горка темно-бурых кусков, и ее брови поползли вверх.

— Что это? — спросила она.

— Кора и травы, — ответил я. — А может, еще и хурма.

Но расслабляться было рано, потому что самое важное — ревизия слизистой.

Лариса протерла мне руки в перчатках салфеткой, чтобы удалить следы растительных волокон. Затем я расширил рану ретракторами и осмотрел внутреннюю поверхность желудка в том месте, где безоар лежал и давил.

Обнаружилось три эрозии. Две поверхностные, а вот третья заставила меня нахмуриться. Глубокая, с подрытыми краями и истонченным дном, она располагалась в зоне наибольшего давления, и стенка под ней была тонкой, как бумага, — типичный пролежень от длительного контакта с инородным телом. Еще два — три дня, и эта эрозия стала бы язвой, а язва — перфорацией.

Если бы Айгуль не позвонила… Если бы бабка упиралась еще трое суток, как она наверняка умела… Если бы я, допустим, задержался в Казани на лишний день из-за сестры Наташи или из-за Анны, или из-за сотни других дел, каждое из которых казалось срочным…

…тогда желудочное содержимое ушло бы в брюшную полость — разлитой перитонит, и никакая реанимация ее бы уже не вытащила.

Успели.

В кошмаре мои пальцы нащупали гладкий речной камень, перевязанный красной нитью.

Наяву из того же желудка я извлек кусок практически торфа из коры и трав, пахнущий горькой землей. Впрочем, разница между сном и реальностью оказалась не такой уж существенной — и там, и тут речь шла о чем-то, чему не место внутри человека.

Две поверхностные эрозии я оставил без ушивания, а глубокую укрепил серозно-мышечными узловыми швами, после чего убедился, что кровотечения нет, и проверил проходимость привратника: палец свободно прошел в двенадцатиперстную кишку, рубцового стеноза не было. Желудок, освобожденный от своего многолетнего постояльца, выглядел, конечно, неважно: бледный, отечный, со следами давления, — но жизнеспособно.

Ничего, бабка двужильная, выдюжит.

Потом ушивание двухрядным швом. Сначала пошел непрерывный викриловый (синтетический рассасывающийся) на внутренний слой, затем серо-серозные узловые поверх. Провел контроль герметичности: ввел через зонд воздух, погрузив линию шва под слой физиологического раствора — пузырей нет. Дренаж вывел в подпеченочное пространство.

Ну и послойное закрытие брюшной стенки — брюшина, апоневроз, подкожная клетчатка, кожа.

— Время? — спросил я, накладывая последний шов.

Лариса посмотрела на часы.

— Час и двенадцать минут.

— Кровопотеря?

— Минимальная. Миллилитров пятьдесят, не больше.

Николай Борисович, не меняя выражения лица, произнес из-за своей ширмы:

— Экстубирую. Дышит сама. Давление сто десять на семьдесят. Приходит в себя.

Я снял перчатки и только тут заметил, что руки затекли — пальцы онемели от часового напряжения и с трудом разгибались. Впрочем, это была та самая приятная усталость, которая приходит после хорошо проделанной работы.

Лариса унесла лоток с безоаром, а я вышел в коридор.

Айгуль поднялась, когда я появился в дверях. Арсений стоял у окна, и по его лицу было видно, что последний час с лишним он простоял именно там, не двигаясь с места.