Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 113 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я говорил и ловил себя на странном ощущении: будто снова сижу на кафедре, только по другую сторону стола.

— Знаете, молодой человек, сейчас модная штука — эпигенетические часы, — он побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу. — Протеомные, метаболомные, на любой вкус. По анализу крови вам скажут: ваш биологический возраст на четыре года больше паспортного. Или, наоборот, на три года меньше. Красивая, безусловно, штука, но вот в чем загвоздка: они мерят отклонение от среднего. А среднее — это среднее по больнице, простите за каламбур. Один человек в шестьдесят бегает марафоны, другой в сорок пять задыхается на втором этаже. Средний биологический возраст, по совести говоря, ничего не скажет о том, насколько конкретный организм далек от своего собственного потолка.

Он точно ухватил суть, и я даже обрадовался, потому что ожидал, что придется объяснять дольше.

— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому следующий шаг не часы, которые считают возраст, а модели, которые оценивают, насколько каждая система далеко от своего максимума. Как быстро она от него удаляется. И, что еще важнее, когда наступит резкий перелом — та точка, после которой снижение ускоряется.

— И как вы это собираетесь отслеживать? — Петров-Чхве наклонил голову. — У вас, если не ошибаюсь, не университетская клиника.

— У меня районная больница в Марий Эл, — усмехнулся я. — Но помимо нее я сейчас запускаю реабилитационный стационар при санатории. Там будет нормальное оборудование и, главное, контролируемая среда: единый режим, дозированные нагрузки, стандартизированное питание. В обычной жизни слишком много шума — алкоголь, недосып, стресс. А шестнадцатидневный курс все это убирает и позволяет смотреть на чистую реакцию организма.

— Хм, — задумчиво потер подбородок Петров-Чхве. — Санаторий, значит. В марийской деревне.

— Санаторий — отдельно, — уточнил я. — Там будет своя база. Но об этом, наверное, в другой раз, а то ваш принтер, кажется, наконец доел мою программу.

Принтер действительно выплюнул последний лист и затих.

— Ну что ж, неплохо, очень даже неплохо, — одобрительно покачал головой Петров-Чхве, а потом без перехода спросил: — Насколько я понял, вы уже поступили в аспирантуру?

— Да, — кивнул я.

— А к кому? — Он, прищурившись, прошелся по мне рентгеновским взглядом.

— К Терновскому, — ответил я.

— Вот как. Терновский — это, кстати, ученик Епиходова, вашего тройного тезки, поэтому, возможно, это даже в какой-то мере символично. Но я очень огорчен, очень огорчен…

— Почему? — спросил я.

— Потому что Борька при всей его золотой голове шалопай и лопух. Извините за прямоту! И то, что вы с такими идеями будете у него вот это все делать, огорчительно. Он дело до ума нормально не доведет. Уж поверьте! У нас есть два таких шалопая: Ильясов и Терновский. Только Ильясов — он просто невезучий какой-то, чисто плохая карма у него. А вот Терновский — он шалопай, может просто или забыть, или потерять интерес.

Петров-Чхве вскочил на ноги и забегал по кабинету. А затем, очевидно, приняв какое-то решение для себя, вонзил в меня горящий взгляд:

— Слушайте, давайте я переговорю с нашим директором и заберу вас к себе? И мы с вами вот эти маркеры сделаем правильно! И чтобы не двадцать лет можно было доживать в здравом уме после пятидесяти, а все сорок? Каково, а?!