Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 77 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Во мне, признаться, поднималось глухое раздражение — не на Артема, а на ситуацию: приехал с женщиной на приятный вечер, а вынужден доказывать какому-то непризнанному гению, что имею право здесь находиться. Как экзамен по допуску в приличное общество. Вот только экзаменатор, похоже, не сдал бы собственный предмет.

Что ж, ставить на место хамов и дурачков… в этом тоже есть своя прелесть.

Я улыбнулся…

— Сочетается просто, — сказал я, не повышая голоса. — Анна — взрослый человек и сама решает, с кем проводить вечер.

Артем наверняка ждал, что я начну оправдываться — перечислять заслуги, доказывать, что ровня. Но дело в том, что оправдание в таких ситуациях всегда работает против тебя, потому что сам факт, что ты доказываешь, означает, что ты уже принял чужую систему координат. Мол, да, я тут чужой, но вот мои аргументы. Нет уж. Потому что в таком состоянии — хмель в голове, адреналин в крови, уязвленное самолюбие в сердце — человек не слышит аргументов, он слышит только тон, и если бы ответил я резко, хам мгновенно стал бы жертвой, а я из гостя превратился бы в скандалиста, испортившего вечер. Поэтому — одна спокойная фраза без ответных выпадов, и точка. Но не для Артема, а для всех остальных.

Судя по тому, что Лев Аронович еле заметно кивнул, а Аза Ахметовна не вмешалась, тон я выбрал верный. Грачик, вполуха слушая разговор, делал вид, что его это не касается, и возился с колком виолончели — та, видимо, расстроилась за вечер. И уши у него заалели.

Но Артем не успокоился, наоборот, к агрессии добавилась фрустрация: он ждал, что я вспылю, а я сдержался, и это бесило его больше любой грубости. И он полез снова.

— Вроде бы красиво сказано, — вальяжно протянул Артем, откидываясь на спинку дивана, — но доказывает только то, что вы человек недалекий. Я бы даже сказал — туповатый. — Он смачно, со вкусом отпил вина и широким жестом обвел комнату рукой. — Вам же на чистом русском языке в доступной форме объяснили, что вы не того полета птица, чтобы здесь находиться, а вы в ответ — что-то там про взрослого человека втюхиваете. Это Храм Искусства, а не приемный покой колхозной амбулатории. Здесь каждый не единожды доказал, что имеет право тут сидеть. Грачик — музыкой. Лев Аронович — сорока годами в искусстве. Люсенька и Алия — поклонением Мельпомене. Я — стихами. А вы, простите, чем?

— Тема! — резко выкрикнула Аза Ахметовна. — Не переходи грань!

— А что такого? В чем я неправ? — Он гнусно усмехнулся и презрительно ткнул в меня пальцем. — Вы хоть одно стихотворение знаете по памяти, Сергей? Сможете прочитать? Не считая «раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять»?

«А вот это уже позиционная ошибка, Артем», — подумал я. Он хотел загнать меня в угол, а вместо этого, сам того не заметив, перетащил разговор на территорию, где у меня водились такие козыри, о которых он даже не подозревал. Белла водила меня по музеям, читала мне на ночь Тарковского и Левитанского, а я запоминал. Нет, не потому, что хотел когда-нибудь блеснуть, а потому, что любил ее голос и слушал внимательно.

Впрочем, ответить я не успел.

Аза Ахметовна, видимо, решила, что пора брать ситуацию под контроль. Она неторопливо поставила чайник на стол, после чего повернулась к Артему.

— Темочка, — сказала она чопорным тоном. — Я что-то пропустила или ты у нас назначил себя хозяином моего дома? Кто сюда приходит, а кто нет, решаю пока еще я. — Она медленно затянулась из мундштука и выдохнула дым в потолок. — Но раз уж ты так настаиваешь на проверке, давай проверим. Только по-честному. Обоих.