Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 94 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— С Кабановичем я уже сталкивался, — сказал я. — Месяц назад он на комиссии предъявлял полевые дневники академика, которые сам же и подделал, и фальсификацию тогда установили при свидетелях.

— Вот это уже полезно, — оживился Владимир, снова доставая блокнот. — Кто устанавливал подделку и осталась ли бумага?

Я назвал фамилии Терновского, Петрова-Чхве, Галины Александровны и добавил, что протокол той комиссии наверняка до сих пор хранится в институте.

— И последнее по Михайленко, — сказал я. — У меня появилась идея вытащить из него признание. Галина Александровна, библиотекарь института, знает аспирантку, которую он держит на крючке и которая его тихо ненавидит. Она выведет его в кабак и напоит, а я подсяду со стороны и включу диктофон.

Владимир выслушал, не меняясь в лице, но потом все же поморщился.

— Запись пьяного — опять не доказательство, это я тебе уже объяснял.

— Знаю, Владимир Николаевич. Мне не для суда. Мне нужно услышать своими ушами.

— Тогда три условия. Первое: сам не наливаешь и не платишь, чтобы потом никто не сказал, что ты его спаивал. Второе: как узнаешь имя этой аспирантки, сообщаешь мне до кабака, а не после. Если Михайленко держит ее на крючке, не факт, что крючок один и что дергает за него именно он. Третье: один за столом не сидишь. Мужик, который пьет минералку в одиночестве и косится в чужую сторону… Ну, ты понял.

— Про это я и сам подумал, — сказал я. — Собирался взять с собой девушку из наших аспиранток, чтобы все выглядело как свидание. Утром она согласилась, а к обеду, после всей этой истории со слухами про Ротоноса, отказалась.

— Значит, слух работает уже и здесь, — заметил Владимир. — Найдешь другую. И такую, которой потом не придется ничего объяснять.

— Теперь про архив академика, который я отнес Лысоткину, Владимир Николаевич, — продолжил я. — Я обещал рассказать, что за история с той пустышкой. Так вот, она не просто липовая, она меченая. В двух таблицах цифры переставлены так, что расчет по виду правильный, а по сути неверный. Плюс ссылка на препринт, которого не существует, и опечатка в одной фамилии. Если эти цифры или эта ссылка вылезут в чужой заявке, статье или докладе на совете, это уже не мое слово против их. Они этим подпишутся, что использовали мои данные.

Он смотрел на меня секунды три, и я успел приготовиться к выговору.

— Пустышка — бог с ней, понимаю, почему ты не захотел отдавать им настоящие данные, — резко сказал Владимир. — А вот метки в ней — это уже самодеятельность. Я же тебе говорил не лезть в это дерьмо самому?

— Говорили, — согласился я.

— А теперь слушай, что ты сделал не так. Метки годятся при одном условии: у тебя должно быть доказательство, что придумал ты их раньше, чем отдал. Иначе на совете тебе объяснят, что ты подсунул людям ошибку, а потом задним числом объявил ее меткой. Ты это чем-нибудь закрепил до того утра?

Вот тут мне, признаться, стало жарко. Аж руки задрожали. Про первичность я не подумал.

— Черновики на ноутбуке, — начал перечислять я. — Файлы с датами создания. И Борис Терновский, если что, может подтвердить, да и Маруся Епиходова тоже.

— Файлы твои переписываются одной командой, а свидетели твои — заинтересованные лица, научный руководитель и дочь покойного, — отрезал Владимир. — Слушай, что сделаешь завтра с самого утра, до института. Распечатку с метками несешь к нотариусу. К любому, только не к школьному товарищу вдовы Лещенко, — он насмешливо хмыкнул, — и лучше в другом округе. Протокол осмотра документов, дата, печать. Это будет уже не до передачи данных, но хотя бы раньше их первой публикации. И заказное письмо себе отправь сверх того, только всерьез на него не рассчитывай: конверт можно отправить и пустой, а вложить в него потом что угодно. Успеешь раньше, чем его бумаги уйдут выше, — считай, что повезло.