Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 102 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Мне на секунду стало даже немного стыдно, ведь были у меня пару раз сомнения насчет Наиля, но я спрятал эти неправильные чувства и поднял в ответ бокал с шампанским.

Затем встал Елисей. Он покраснел так, что уши у него запылали двумя вишневыми фонариками. Заикаясь и поминутно прерываясь, он сказал:

— Серега… м-м-м… то есть… ну да, Сергей Николаевич. Я это… короче, так, конечно, аспиранты не должны говорить, но я вот… ты, в общем, понял. Спасибо тебе, что ты тогда пришел ко мне и сказал те слова, и я начал жить…

Он совсем сбился и сел за стол с пылающим лицом. Но я-то знал, что это для него значило, и его проникновенные слова грели мне душу.

Затем встал Япар и сказал что-то длинное-предлинное по-марийски. Мы слушали его с бокалами в руках; марийская речь звучала красиво, музыкально. Пока он говорил, вся община его рабочих дружно поднялась, а потом Самарцев перевел:

— За вас, Сергей Николаевич, и за все ваши добрые начинания. Духи этого священного места благословляют вас, и, пока духи будут с вами, весь народ мари тоже будет с вами.

— Спасибо, — от всей души поблагодарил я.

Я уж было решил, что этот бесконечный коллективный тост закончился, но тут поднялась Алиса Олеговна. Ее Виталик при этом скривился, но не посмел ничего вякнуть против.

— Сергей Николаевич, Сережа, — тихо сказала она, — я тоже рада, что судьба свела нас тогда с тобой в парке. И что мы теперь работаем в одном общем проекте. Знаю, что я несносная, порой бываю слишком резкой, но ты всегда как-то умеешь найти правильные слова и повернуть ситуацию так, что в результате все получается по-твоему — и всегда хорошо. Я очень надеюсь, что рано или поздно ты сможешь сказать, что Алиса Олеговна стала твоим другом. Потому что я-то тебя считаю другом.

Она подняла бокал, а тетя Нина проворчала:

— Твои бы слова да боженьке в уши. Ишь, какая лиса!

И лишь Капитолина Леопольдовна не сказала ничего — только пристально посмотрела на меня и вполне одобрительно приподняла бокал с шампанским. Но было в ее взгляде что-то такое, отчего я понял: нам с нею еще предстоит доверительный и явно непростой разговор.

А потом встала Маруся и сказала:

— Сережа, больше всего я рада, что мы тогда встретились с тобой у дверей аспирантуры. И что ты не побоялся подойти и заговорить первым. Сколько мы с тобой прошли! Благодаря тебе я вновь обрела семью, почувствовала общность. Появился Сашка, стал приезжать. Я помирилась со своим любимым человеком. — Она ласково посмотрела на зардевшегося Терновского, и он серьезно кивнул ей, не пряча глаз. — Я встретила Алену Петровну, с которой контакты были давно потеряны, даже номера телефона не сохранилось. И очень благодарна тебе за то, как мы тогда нашли вещи моего покойного отца…

А я вспомнил, как мы влезли в квартиру в отсутствие Ирины, рылись в моих вещах и забирали фотографии и сувенир из ракушек, и кивнул.

— Спасибо тебе за все, Сережа. Надеюсь, что мы и дальше будем дружить!

Сашка тоже поднялся:

— Я поддерживаю сестру и скажу так, Сереж. Не знаю, что именно связывало тебя с моим отцом, но то, что очень многое — это понятно, потому что ты говоришь все так, как говорил он. И я хочу сказать тебе главное. Знай, что — ты наша семья. Мы с Марусей поговорили и теперь так считаем.

У меня аж в груди все сжалось, воздуха не хватило. И тут все разом встали с мест, подняли бокалы и дружно, в один голос, сказали: