Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 4 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

«Ну-ну, посмотрим». — Я невольно подобрался, потому что именно сегодня решалось все.

Напротив, в дальнем углу, сидела моя дочь Маруся — бледная и явно расстроенная. Губы ее дрожали — это было видно даже из моего угла. Она нервно комкала платочек в руках и умоляюще поглядывала на меня. Я ей подмигнул, показывая, что все под контролем. Терновский тоже сидел за овальным столом, так как входил в ученый совет, и, нахмурившись, что-то торопливо набирал в телефоне. Волновался ли он, я сказать не мог, слишком далеко для считывания эмоций эмпатическим модулем Системы.

Кстати, отношение в институте сейчас было ко мне все еще напряженное, однако чуток потеплело. Уже не было откровенно враждебных взглядов, да и игнорировать меня перестали: просто молча кивали на мое приветствие или даже здоровались нормально. Но я считал, что худой мир лучше хорошей войны, поэтому в принципе был вполне доволен.

Когда формальности были завершены и ученый секретарь отчиталась председателю ученого совета о том, что все в сборе, кворум есть, и зачитала повестку, заседание началось.

— Итак, коллеги, — сказал директор, чуть прокашлялся и осмотрел зал пристальным взглядом. — Давайте поговорим о наших планах на новый год.

И он принялся нудно и монотонно рассказывать об этих планах. Народ ерзал от нетерпения, все поглядывали на раздувающегося от гордости и сверкающего, как новогодняя елка, Лысоткина, и градус напряжения в зале постепенно все больше и больше повышался.

Хоть директор и должен был рассказать все планы за десять минут — о них и так все знали, потому что составляли их в каждом отделе, — он вдруг принялся комментировать работу каждой кафедры, и поэтому его доклад растянулся почти на двадцать пять минут. За это время я думал, что поседею, и с надеждой ждал, что хоть следующий докладчик, замдиректора по хозяйственной части, уложится в две-три минуты.

Однако и тут я обманулся в ожиданиях.

Когда директор наконец иссяк и было решено принять к сведению информацию о планах на двадцать шестой год, а также отдельно распределить задания по кафедрам, к трибуне вышел толстяк, наш завхоз. Он начал монотонно бубнить о том, что лимиты на канцелярские товары в этом году будут ограничены, поэтому количество пачек бумаги на человека уменьшится. И отныне всем нам нужно будет внутренние документы печатать с двух сторон на черновиках, а черновики для этого собирать и не выбрасывать. Он нес всю эту ерунду минут двадцать. Все уже начали зевать и переглядываться, в зале возник глухой шум, а я сидел и внутренне проговаривал свою речь. Готовился к бою.

И вот наконец председатель сказал:

— Уважаемые коллеги! Сегодня у нас, по сути, все заседание — это бенефис нашего прекрасного ученого Казимира Сигизмундовича Лысоткина, известного профессора нейрохирургии, который явно уже должен быть академиком, раз сделал такое мощное открытие. Мне особо приятно отметить, что именно наш коллега, сотрудник нашего института сформулировал мощную теорию по антистарению! И мы думаем, что благодаря этой теории, которую он вам сейчас обрисует, наш институт, который работает под моим руководством, займет достойное место среди мировых лидеров по геронтологии и нейрохирургии процессов старения. И вот сейчас я прошу внимания! Пожалуйста, Казимир Сигизмундович, мы вас слушаем. У вас регламент чуть больше часа, но прошу оставить хотя бы минут десять на вопросы.