Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 75 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Мальчика? — удивился священник. — А сколько младенцу?

— Да не младенец это, шесть лет скоро будет.

— Да уж, не младенец. А не Раисы Богачевой ли это сын? — спросил он, прищурившись.

— Ее сын, — подтвердил я.

— Значит, кумом ей будете? — по-доброму улыбнулся священник. — Это хорошо. Борису духовный наставник сильно нужен, и крестным отцом вы будете хорошим. Вижу…

И тут же добавил:

— Раз так, то покрестим его завтра прямо с утра. Нужно бы, конечно, сегодня, — нахмурился он, бросив взгляд на часы. — Но сегодня уже нельзя, крестильня у меня не топлена. Если бы мальчику грозила смерть, я бы окрестил его хоть у вас дома из ковшика. Но тут не о жизни речь, тут другое, и до утра оно подождет, если вы будете рядом. Так что вам надо продержаться до завтра. И послушайте, не оставляйте мальчика одного в комнате на ночь.

— Продержаться? — Такого я не ожидал. — Батюшка, а чего мне ждать? Ко мне приходила Пелагея.

— Пелагея… — повторил он и вздохнул. — Про нее я слышал. А чего ждать — не скажу, потому что и сам не знаю. Знаю одно: эту ночь мальчику лучше провести не одному. Случится что — звоните мне в любой час, номер я вам дам.

— А если начнется… что-то? Что тогда делать?

— Тогда молитесь и звоните, — просто сказал он. — Больше я вам ничего не скажу, Сергей Николаевич. Утром все сделаем.

— Хорошо, — кивнул я. — Ладно.

Мы договорились на точное время, я оплатил таинство и вышел из храма в изрядной задумчивости. Так что даже, невзирая на лютый мороз, забыл надеть шапку. И только в машине, когда уши стало щипать от тепла, понял, что совсем задумался.

Я отвез Райку к Полине и, чтобы избежать ненужных охов и ахов, сразу же уехал в санаторий, сославшись на важные дела и велев сторожить мальчика.

Не успел я раздеться, как пришел Карасев. И привел он Любовь Павловну Смирнову. Лично привел!

Честно говоря, вид она имела донельзя жалкий. При взгляде на нее хотелось схватить за шкирку и замочить в густом растворе стирального порошка: какая-то вся замусоленная, припыленная, волосики сальные, давно не мытые, практически прилипли ко лбу, лицо обрюзгшее, и от несвежей одежды идет тяжелый дух.

Я пригласил их во флигель. В центральное здание санатория не хотел их звать, чтобы остальные не слышали.

— Прошу, присаживайтесь, — указал я кивком на стулья.

Карасев аккуратно примостился на стуле, зато Любка плюхнулась, словно прокисшая квашня. Только что звук соответствующий не издала. Она шумно выдохнула, обдав меня многодневным перегаром, и положила красные обветренные руки с грязными ногтями на стол, зло уставившись на меня исподлобья.

— Ну вот, я привел, — сказал Карасев, рассматривая то меня, то Смирнову. — Так что давайте наши договоренности начинать приводить в действие. Сергей Николаевич, я надеюсь, что вы поможете Любови, как ранее помогли Ерофею.

При этих словах Любка дернулась, и снова зло зыркнула на меня, но Карасев положил ей руку на плечо, и она от этого жеста бессильно опала. Я покачал головой и сказал:

— Филипп Петрович…

Да, ранее он меня всегда просил называть его просто Филипп, но сейчас, когда он так давил и пытался прогнуть все прежние договоренности, я посчитал это излишним, поэтому сказал официально:

— Филипп Петрович, я посмотрю, что можно сделать, но еще раз хочу подчеркнуть, что свой порошок я применять не буду. Ее состояние отнюдь не радужное.