Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 85 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

С тяжелым вздохом я разлепил свинцовые веки и взглянул на наручные часы: от того момента, как я передал дежурство возле Борьки, прошло всего полчаса.

— Прохор Евграфович, что там такое? — не выдержав, крикнул я.

— Бабка пришла, — глухо отозвался Прохор.

— Какая еще, твою мать, бабка! — Меня аж подкинуло с кровати.

Я выглянул в окно и увидел, что в свете уличного фонаря в воротах действительно стоит… Пелагея. А напротив набычившийся Прохор Евграфович не дает ей пройти во двор.

Схватив пуховик, я натянул его на себя, уже выскакивая на улицу.

Пелагея продолжала стоять за калиткой, теперь уже молча, не переступая порожек и не заходя во двор. Рядом, возле калитки, маячил явно деморализованный Прохор Евграфович.

С самым что ни на есть решительным видом я подошел к воротам и уставился на нее. Пелагея смотрела на меня в ответ, и от этого ее взгляда мне стало не по себе.

Сейчас она стояла спокойная, прямая, руки сложила на животе, если посмотреть — самая обычная деревенская старушка. И не скажешь, что она не такая, как все. У меня, видимо, от недосыпа и всех этих треволнений получилось довольно агрессивно:

— Чего вам здесь надо?

— Я пришла за Борей, — медленно и размеренно сказала она, не отводя от меня тяжелого взгляда темных, прожигающих насквозь глаз.

— За Борей? — переспросил я, еще толком не проснувшись. — Зачем он вам среди ночи?

— Надо. — Она позволила себе вильнуть взглядом, и это меня немного отрезвило.

Я ожидал чего угодно: что она будет требовать, угрожать, пытаться прорваться в дом. Но ничего такого не было. Пелагея опять посмотрела на меня, и мне почудилось, что в ее темных глазах сверкнула насмешка. Она повторила, давя голосом так, что у меня аж в ушах зашумело:

— Райку позови мне.

— Так Райка спит, — стараясь не взорваться, объяснил я. — Женщина, вы разве не видели, который час? Пять утра вообще-то.

— Я сказала: разбуди, — упрямо повторила она.

— Сначала объясните мне, зачем она вам нужна? — не менее упрямо ответил я, не намереваясь уступать ни на грамм.

— А ты ему кто? — вдруг медленно сказала она.

Я аж опешил. В общем-то, она была права: юридически я Борьке являлся никем, на данный момент даже не крестный. Но отвечать хоть что-то было надо, и я, зло ухмыльнувшись, ответил:

— Я человек, который вас к нему не пропустит.

Пелагея ощерилась белозубой усмешкой:

— А тебя никто пускать и не просит.

Только тут я понял, что за все время она ни разу не попросила меня открыть калитку, которая, если говорить честно, держалась на соплях.

Пока я разговаривал, вышла разбуженная Райка. Она стояла во дворе и сонно терла руками глаза. При этом смотрела на нас с совершенным спокойствием, что для нее было вообще нехарактерно.

Пелагея мгновенно переключилась на нее.

— А-а-а-а-а! Явилась, — сказала она укоризненным голосом. — Пропила сына, сучка такая.

Райка моргнула.

— Чужие люди теперь растят, лучше бы под забором бросила. Что, опять какому-то чужому мужику за спину спряталась? Не стыдно тебе?

Райка сглотнула, не отрывая взгляда от Пелагеи.

— Отдай мне его! Отдай!

Я не успел вмешаться, как она опять начала хлестать Райку жесткими словами:

— Я тебе говорю, отдай мне! Не навсегда, на время прошу. Я ему худого ничего не сделаю. Отдай, говорю, ты меня слышишь? Отдай!