Книга Герой, страница 164 – Данияр Сугралинов

Но мои мольбы тщетны, я вижу по карте, как в мою сторону направляются Лучок с Шипой. Гречкин, чью метку я тоже активировал, в доме. Хватаю веревку, завожу руки за спину и, обернув ею запястья, стягиваю концы в сжатых кулаках. Всегда нужен козырь в рукаве, хоть я и без одежды.

Погреб открывается. Заслоняя мерцание звезд, наверху появляется силуэт Шипы. Он спускает лестницу, и, наведя на меня пистолет, медленно и аккуратно спускается сам.

— Тихо сиди, обрубок. Тих-тих…

С метровой высоты он спрыгивает и безразлично приказывает:

— На живот перевернись.

Я исполняю и чувствую прикосновение холодного дула к спине.

— Дернешься, мочкану. Не рыпайся.

Он перерезает веревку на ногах, потом на руках, пинает в бок:

— Вставай и вылезай следом за мной.

Слышу, как он переставляет ноги по лестнице, запихнув ствол за ремень. Отчаянно вскакиваю – зацепить, свалить, отобрать оружие, – но валюсь на землю, не чувствуя ног.

— Шевели задницей, обрубок! – раздраженно говорит Лучок, заглядывая в погреб. – Давай, давай, быстрее!

Опираясь руками о лестницу, я поднимаюсь с пола и, едва переставляя ноги, ползу наверх. Сил мне придает как баф праведного гнева, так и пьянящий свежий прохладный воздух, пахнущий хвоей.

Оба наркомана стоят с серьезными лицами. Ствол только у Шипы, Лучок поигрывает бейсбольной битой.

— Туда иди, – приказывает он, указав битой в сторону дома.

Мы проходим вдоль ручья, выходим из леса на грунтовую дорожку, ведущую к дому. Странно – вокруг никаких заборов, но дорожка перегорожена шлагбаумом с будкой, в которой никого нет.

Лучок шутовски поднимает шлагбаум:

— Прошу!

— Заходи, дорогой, гостем будешь, – пародируя кавказский акцент, произносит Шипа, и оба взрываются хохотом.

Прохожу мимо пустой собачьей будки, пересекаю двор, веранду и оказываюсь перед дверью. Лучок отодвигает меня плечом и заходит первым. Сзади стволом меня подталкивает Шипа.

Я перешагиваю порог и оказываюсь в плохо освещенной прихожей. Останавливаюсь, прикрываю глаза, привыкая к свету, но Лучок идет дальше, а Шипа пинает меня под зад, придавая ускорение:

— Чо встал? Пошел!

В неровно освещенной гостиной первое, что притягивает мой взгляд, – камин. Хоть и лето, в нем, потрескивая, горят дрова. В углу, скрытый от моего обзора бильярдным столом, кто-то сидит. Лучок останавливается и выталкивает меня концом биты в центр комнаты.

— Лежать!

Я падаю, поднимаю голову и вижу картину целиком.

Гречкин в каких-то поношенных приспущенных трениках и майке-алкоголичке, глумливо улыбаясь, восседает в кресле.

А перед ним стоит на коленях обнаженная девушка.

И мне не нужен интерфейс, чтобы по прямой спине, широким плечам и водопаду русых волос понять, что это Вика.

* * *

— Ну и рожа у тебя, Панфилов! – гогочет Гречкин. – Ты там что, землю жрал?

— Вика! – вырывается у меня крик отчаяния.

Если за себя я переживаю как-то отстраненно, оценивая шансы, в надежде то ли на очередной «рояль» системы, то ли на ожидаемый рост силы и активацию героической способности, то при виде этой картины – страдающей, униженной и насилуемой любимой женщины – я впадаю в бешенство, густо замешенное на душевной боли за Вику.

В следующую секунду происходит сразу несколько событий: под усилившимся «Праведным гневом» я из положения лежа выпрыгиваю в сторону той бездушной падали, что издевается над моей любимой; Гречкин, в испуге вытаращив глаза, вжимается в кресло, подтянув ноги к груди, и что-то кричит; Вика оборачивается… и я вижу, что ее такое родное лицо залито слезами, под глазами размазана тушь, на скуле кровоподтек, руки обмотаны клейкой лентой, а рот заклеен. Успеваю только схватить мразь за правую ногу и заметить, что он все-таки в трусах-боксерах, а увиденная мной поначалу сцена должна была лишь намекнуть, но, по сути, являлась постановкой.