Книга Человек-крыса. История маньяка Цутому Миядзаки, страница 84 – Фумия Итихаси

В этом фильме съёмочная группа приезжает в особняк умершего художника в поисках его последней работы, и их преследует призрак жены художника, которая по своей неосторожности потеряла ребёнка. У немолодых художника и его жены долго не было детей, наконец родился ребёнок, они его боготворили. Но жена не заметила, как ребёнок залез в мусоросжигательную печь, и включила её — ребёнок сгорел. Обезумевшая жена похищает чужих детей, сжигает их в той же печи и отправляет в рай «играть» к своему ребёнку. Действительно, в признательном письме Юко Имада пишет: «Я из-за своей неосторожности… единственный ребёнок…», «Он так и остался ребёнком, совсем не вырос, наверное, он страдает», «Я отправила Мари-тян в мир иной». Всё это очень похоже на сюжет фильма. К тому же, Юко Имада сжигает кости Мари-тян — тоже как в фильме. А фраза «Пожалуйста, не тревожьте спящие души» — это точная цитата из фильма, которую произносит старик в исполнении самого Итами. Есть и другие сходства. Поскольку стиль изложения и сюжет признательного письма намного богаче, чем в заявлении о преступлении, высказывались предположения, что к этому причастен кто-то другой. Но оказалось, что существовал оригинал. Кстати, следователи придавали большое значение упоминанию в заявлении о преступлении «тела, неспособного к деторождению», и пытались выяснить, не породило ли комплексы Миядзаки такую историю, но он категорически отрицал.

Господин А был скуп на объяснения. Поэтому, подведя итог своим изысканиям, я выдвинул собственное заключение.

Миядзаки из-за разлада родителей рос в разрушенной семье, его надёжные опоры — дед и «Такэ-нии» — ушли, он остался совсем один. Отчаяние в людях вкупе с коллекционерской страстью, унаследованной от отца Кацуи (это можно назвать противостоянием), толкнули его к вещам. Но как он ни коллекционировал безумно видео, они могли лишь заполнить стены его комнаты, но не спасти его душу.

Ничего не получалось так, как хотелось; в итоге его исключили из видеоклуба, и даже с беззащитными девочками он не мог обращаться иначе, как с вещами. Оставался только мир фантазий. Говорят, все преступления начинаются с фрустрации. Он нарисовал себе собственный сценарий и сам сыграл в нём главную роль. Его «хаотичная комната» была той сценой, тем символом, где можно было убежать от «неприятной реальности» — комплексов, изоляции, работы, на которую он согласился только ради сохранения лица семьи, где не было ни его высокомерного отца, ни гиперопекающей матери. Он понял, что его воздвигнутый мир фантазий рушится. Мне кажется, именно тогда и началась серия убийств. Я не считал поведение Миядзаки «игрой», но в колебаниях его показаний и странных причудах я видел его страх. А в этом страхе я чувствовал «сотворённое безумие». «Юко Имада» была его символом. Это не только ключевой момент в деле, но и дверь, которая возвращала его из мира фантазий в реальность. Поэтому он так упорно отрицал, что Юко Имада — это он сам, более того, отрицал само её существование.

Господин А молча выслушал меня. Потом внезапно открыл рот и сказал: «В целом, нет ошибок в фактах или в их оценке». Затем добавил:

«Но ты упустил одну вещь. Он знал, что может быть только «клоуном».

Сценарий Миядзаки, о котором говорил А, был эгоистичной, насквозь конъюнктурной дешёвой драмой, гипертрофированной местью. Что же это была за история? Если посмотреть на то, что сам Миядзаки раскрыл…