Книга Сон-да-Ветер, страница 33 – Александра Глазкина

Еще замечаю, что у ритуального костра собирается все селение, но потом, скорбеть за закрытыми ставнями, уходит лишь семья, никаких застолий. Четкие границы — в семье, в селении, в государстве. Да, между землями, разделенными между смотрителями, неплохо налажены торговые связи, но вот сниматься с места и переезжать в поисках лучшей доли или просто путешествовать мало, кому приходит в голову, а если и приходит, то, как правило, в пределах одного государства. Интересно, может, люди считают, что я могу покарать их, посчитав переезд под покровительство Терры или Игниса предательством? Про Акве я не говорю, ибо наши владения разделяет океан или весь материк, тут надо быть совсем отчаянным, чтобы забираться так далеко. И запреты не понадобятся, хватит и здравомыслия!

А еще с умершего обязательно снимают украшения. От мужчины амулет переходит к старшему наследнику, а вот женские — уносят в храм. Храм вообще — женская территория, и даже я, невидимый, не решаюсь подняться на его ступени, чтобы понять, как же проходит служение Сомнии. Поэтому я возвращаюсь на берег, где еще тлеют угли ритуального костра, и долго сижу один, понимая, что где-то в другом селении мне готовят нареченную. Вечный круговорот: жизнь и смерть, прощание и встреча. Кажется, я, наконец, понимаю, что привело меня сюда. Сегодня и я переживаю символическую смерть: не будет больше Мико, случайного гостя этого мира, который воспринимает происходящее, как игру, а смотрителей — как союзников в этой игре. Появится Мико, в чьих руках — не судьба мира, который так велик, что неподвластен осознанию, а судьба человеческого существа. Здесь, на побережье, я могу отмахнуться от всего, что увижу, ведь здесь я бессилен. Но там, на острове, меня ждет жизнь с женщиной, которой отныне суждено называть меня мужем. И, как бы я ни ждал встречи, сейчас понимаю, что к ответственности за другого человека, что бы она в себя ни включала, я совершенно, катастрофически не готов!

НИРА

Несколько дней я заставляю себя вставать по утрам, ходить на службу, заниматься делами. Домой прихожу только отоспаться, избегая разговоров с мамой. Она, кажется, лишь рада, что я больше не уговариваю ее на изучение чужого языка. И каждую минуту жду неотвратимой беды, хотя все самое страшное уже случилось. Чтобы успокоиться, ухожу на побережье или в горы. Брожу бесцельно, но, спохватившись, рву остроснник, и польза, и оправдание моему отсутствию. Потом, набив колючей травой суму, усаживаюсь и долго смотрю туда, где всегда из ущелья появлялся караван. Наша давняя традиция: я караулила отца, чтобы добежать, прижаться к его заросшей щеке, получить заветный подарок, послушать диковинный рассказ о странствиях.

В селении все тихо, хотя напряжение растет, ведь срок выходит, а никто не вернулся. Я всматриваюсь, отчаянно надеясь, что ошиблась, что караван придет, что не было Габи и золотых нитей на залитом кровью алтаре. И вот, в один из дней на фоне темного каменного зева выступают светлые фигуры всадников. Я вскакиваю и уже готова закричать, но понимаю, что их всего четверо, и нет навьюченных тюков с товарами на спинах лошадей, и блестят на солнце не мечи караванщиков, а копья стражи. Четверых она забрала, и никто не вернулся, сказал мне сторож. Вот и вернулись. Те, кто мчится быстрее ветра и несет сейчас старейшинам новости. Какие?