Книга Красный Дракон Империи, страница 75 – Евгений Панов

— К… — он осёкся, — к какой собственности?

— К государственной, народной. Или вы думаете, что ваше здоровье, ваша жизнь, наконец, принадлежат вам? — Я слегка, что называется, наехал на него. — Вы, товарищ Киров, глубоко ошибаетесь. Вы есть собственность народная, собственность советской власти. И будьте добры к этой собственности относиться со всей ответственностью.

Киров засмеялся:

— Ну, уел меня, уел. Прям пропесочил, как на партсобрании.

За окном раздался гул моторов идущего на посадку самолёта. Буквально тут же в дверь постучали.

— Товарищи, самолёт из Москвы прибыл.

— Спасибо, идём, — ответил я, а Киров, посмотрев настороженно на дверь, спросил:

— Нас не могли слышать?

— Нет. Даже если бы кто-то стоял, прижавшись ухом к замочной скважине, и тот бы ничего не услышал. Тем более что никто и близко к двери не подходил.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Уже проходя по коридору к выходу, в одной из комнат увидел сидящих там и пьющих горячий чай Сергея Сорокина и Андрея Гончарова, наших, так сказать, коллег по аварийной посадке.

— Серёга, Андрей, вы как здесь? — обрадовался я им как родным.

Гончаров лишь пожал плечами, а Сорокин, почему-то встав по стойке смирно, ответил:

— Доставили с места аварии и приказали ждать комиссию для установления степени нашей вины.

— Охренеть, — только и смог произнести я.

Люди, можно сказать, посадили неуправляемый борт, спасли ценного пассажира, а им степень вины шьют. И это при том, что на обломках ясно видно следы внутренних взрывов на гондолах крыльевых двигателей. Ладно, разберёмся. Думаю, что Киров не даст в обиду летунов.

На лётном поле стоял точно такой же самолёт, как тот, на котором мы вылетели из Ленинграда. Кстати, аэродром мне был знаком ещё по той жизни. Был здесь как-то с сыном в музее вертолётов. И вот сейчас, идя к стоящему с работающими двигателями самолёту, вдруг вспомнил тот наш поход сюда, когда Костику разрешили посидеть в кабине самого настоящего боевого вертолёта Ми-28. Восторгу не было предела. Так, предаваясь воспоминаниям, я вдруг резко остановился, не доходя десятка метров до открытой дверцы самолёта.

— Сергей Миронович, встаньте позади меня и при необходимости подтвердите мои полномочия.

Киров, внимательно посмотрев мне в глаза, лишь кивнул головой и сместился чуть позади меня. Из салона самолёта выпрыгнул человек в форме НКВД и направился нам навстречу.

— Товарищ Киров! — Он вскинул руку к козырьку фуражки. Пижон. Декабрь месяц на дворе, морозец градусов двадцать, а он в фуражечке. — По приказу товарища Власика прибыл для вашей охраны и сопровождения. Прошу пройти на борт самолёта.

— Отставить на борт! — включил я командира. А что, как-никак, а там у меня было звание капитана запаса, спасибо военной кафедре в институте и военным сборам, на которые несколько раз пришлось съездить. — Всем построиться перед самолётом, включая экипаж, двигатели заглушить.

Энкавэдэшник вопросительно посмотрел на Кирова и получил подтверждающий кивок.

— Я вам не подчиняюсь, товарищ. И вообще, вы кто такой? — всё же решил он показать мне моё место.

— Исполнять! — рявкнул я, слегка усилив слова Силой. — Кто я такой и кто кому подчиняется, выяснять будем не здесь и не с вами. Бего-о-ом!

Энкавэдэшника будто ветром сдуло. Сзади одобрительно хмыкнул Киров. Двигатели самолёта смолкли, и под крылом выстроились четверо сотрудников НКВД и два пилота. Вот из-за последних и получился весь этот сыр-бор. Ещё на подходе я, уже неосознанно, просканировал ауры всех, кто был на борту. И если сотрудники НКВД не вызвали никаких вопросов, то в головах обоих пилотов была знакомая чёрная паутина.