Книга Золотое время, страница 100 – Ирина Богатырева

Мне стало казаться – это у меня такая миссия, что ли, чтобы все кончилось, чтобы вечный мир и все такое. Идиотка, я понимаю. Но это было со мной неотступно. Я ходила, как какая-то маньячка. Ни о чем не могла больше думать – ребенок, мне нужен ребенок. Он все исправит. При том, что я каждый день с детьми, но с чужими. А мне нужен свой. Вот именно этот, который уже со мной, который меня зовет. Считайте меня кем угодно. Относитесь ко мне как угодно. Но я жила только этим. Если бы не это, кто знает, может, я бы вообще руки наложила на себя.

Я пришла в бар в крайней точке отчаяния. Папа узнал, что Андрей – это средний сын Лены, моей мачехи, – уехал с семьей в Казахстан. У его жены там тетя или кто, они собирались у нее перекантоваться, а потом двинуть дальше – в Штаты или в Европу, я не знаю. Я вообще с ними не общалась давно, с Лениными детьми, а папа – да. Он тогда просто взбесился. А я сказала, что Андрей правильно сделал и многие сейчас уезжают, ничего странного в этом нет. Отец разорался, что это предательство, что родину надо поддерживать всегда, что бы ни происходило. А я сказала, что это личный выбор, у нас – свой, у них – свой, и орать на меня не надо. Потом ушла ходить по улицам. Было воскресенье, работы у меня не было. Мне казалось, что все обрывается и летит, обрывается – и падает.

В таком состоянии я спустилась в тот бар – и встретила тебя.

— Я хочу тебе сделать подарок, – говорит Матерь мира, лежа на плече у бога солнца, о котором ничего не знает, с которым провела только одну ночь и не увидит его больше никогда. – Даже если мы больше не встретимся – не перебивай, пожалуйста! Я все понимаю, в жизни бывает по-разному. Неважно. Короче, я хочу тебе подарить вот это. Мне это дала… Проще думать, что это у меня от прабабушки. Я ничего не знаю про нее. Ее репрессировали. Бабушка выросла в интернате. Она говорила, что ее мама была шаманкой, поэтому ее и репрессировали. От нее ничего не осталось. Бабушка считала, что я на прабабушку похожа. Хотя этого не может быть. У бабушки муж был русский, и у меня отец русский, как я могу быть похожа на прабабушку-шаманку? А недавно я увидела похожую подвеску в нашем музее – элемент шаманского костюма, представляешь? Это пришивали на одежду, их было много, и они звенели. Чтобы духов призывать. Или отгонять. Я не разбираюсь.

— Что это? Рыба? – Ильдар почти засыпает. Голос хриплый. Сквозь сон силится разглядеть, что кладет Настя ему на ладонь.

— Это мамонт. Бабушка говорила – мамонт.

— Мамонты не такие. Я находил.

— Не те мамонты. Мамонты – это такие духи, они живут под землей и прокладывают новые русла рек. У них рога, а не бивни. И они всегда уходят домой, под землю. Куда бы они ни попали – они всегда найдут путь домой. Я хочу подарить тебе этого мамонта.

— Не надо, – слабо отказывается Ильдар. – Это же семейная реликвия.

— Пусть будет у тебя. Мне кажется, он тебе сейчас нужнее.

Этого хели Варна снимет с мертвого бога солнца из железной птицы. Хели всегда находит дорогу домой.

Позволив надеть подвеску себе на шею, Ильдар засыпает на плече у Насти. Его не будут мучить кошмары в ту ночь.

Ой качи качи качи, – тихо напевает Матерь мира и для бога, спящего рядом с ней, и для бога, спящего внутри нее.

— Сестра, – орет в это время – или в другое, или вообще не во время, и даже не орет, а слабо стонет, и только кажется ему, что орет и захлебывается собственным криком, всеми брошенный, всеми оставленный бог дождя. – Сестра!