Книга Золотое время, страница 14 – Ирина Богатырева

А сверху летят голоса. И дымком тянет. Там, дальше по оврагу, люди сидят, огонь жгут, мясо жарят. Молодые люди, не старые. Голоса высокие, ломкие. Громко говорят и смеются. Я голоса слышу, но речи не разбираю. Не понимаю слов. Непонятно они говорят. Что за люди там, думаю. И что это за странные вещи? Откуда такие слова в моей голове? Или я уже отравилась змеиной травой?

Поднялась, вылезаю. Сумерки уже, почти совсем темно, только свет костра пляшет за кустами. Не было же костра, когда шла сюда, думаю. И людей не было. И кому сейчас огонь здесь жечь, зачем? Или дети?

Тихонько, чтобы не вспугнуть никого, подхожу к кустам, выглядываю – нет, не дети. Молодые парни там сидят, только странные все, не наши, одеты не по-нашему: ни шуб, ни парок, ничего такого. У костра сидят. Пахнет вкусно. Они смеются. Девушки там тоже есть, хотя я их не сразу признала – они совсем странно одеты, у одной даже ноги голые. Странно мне это, но интересно. Я сижу, смотрю. Один обнимает деревянный короб, на коробе – леска: струны. Я смотрю и понимаю: гитара, хотя откуда знаю, что так называется? Не видела же этого всего никогда.

Но и парень как будто не видел. Пальцами еле зажимает, бренчит, а ничего не выходит. Он напрягается, хмурится, силится звуки друг с другом связать, а все вокруг над ним смеются. И я понимаю вдруг, что мне ясны их слова. Будто сами собой они загораются в моей голове, как и в овраге чужие слова у меня в голове загорались, словно всегда там и были. Как если бы я зимой под лед заглянула в озеро, а там рыбы на мелководье толкутся, и мне понятна эта рыбья толчея и рыбья речь, только смысла для меня в ней нет – чужая жизнь, рыбья.

И тут так же.

— Мя-у, мя-у! – Вот визжит самый маленький и вертлявый парень, изображая, будто поет.

— Придурок! – смеется над ним девушка с голыми ногами и шлепает его ладошкой по голове.

— Эй, Димон, харэ кота за яйца тягать. Дай вон Ильдару, – говорит кто-то третий.

— Ильдар, ты умеешь? – спрашивает девушка. – Ой, сыграй, а! Ну пожа-алуйста.

Все смотрят на парня, он самый старший, рослый, на нем лежит тень, он поодаль от огня, и я его вижу плохо. Они тянут гитару над огнем – ему. Он молчит, а сам глядит на другую девушку – она тоже в стороне, у нее волосы длинные, черные и глаза узкие, не как у остальных. Она больше других на человека похожа. Молча сидит, на него не смотрит.

Ильдар берет гитару.

— А чего петь-то?

Вокруг говорят что-то. Он трогает струны, поправляет колки, настраивает аккордом.

— Что спеть? – повторяет, поднимая на нее глаза.

— Цоя знаешь?

У нее низкий голос. Она красивая, как сама жизнь. Я смотрю только на нее.

Ильдар ухмыляется. Пробует пару аккордов и потом уверенно начинает:

– Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле, одеялом лоскутным на ней город в дорожной петле…

Все слушают, притихают. И она слушает. И я слушаю. Обнимаю свою змеиную траву, стебли сыплются мне под ноги, и я тихонько делаю шаг из кустов. Сама не замечаю, как выхожу – на его голос, на их свет, – стою и смотрю из-за огня – на нее одну смотрю.

Она слушает, глядя в огонь.

А потом поднимает глаза. И видит меня в темноте.

И кричит:

— А-а-а-а! Уйди! Уйди! – вскакивает, отпрыгивает дальше в темноту, машет руками. В глазах – ужас.

— Ты чего? – все тоже вскакивают, всматриваются.