Книга Легенда о гетмане. Том I, страница 16 – Валерий Евтушенко

В очередной раз, прибыв на доклад к Александру Конецпольскому, после обсуждения вопросов управленческого характера, низкорослый с уже хорошо наметившимся животом Чаплинский, глядя выпуклыми, бесцветными глазами в лицо старосте, осторожно сказал:

— Слыхал я, ваша милость, кое-что о чигиринском сотнике Хмельницком.

— Что именно? — насторожился Конецпольский. Он сам хорошо знал Хмельницкого и помнил, что его покойный отец всегда отличал этого казака. Доходили до него и слухи о том, что якобы Хмельницкому было известно о замысле короля вовлечь Речь Посполитую в войну с Турцией. Сам староста к этим слухам относился равнодушно и даже был бы не против войны, желая, по молодости лет, добыть себе военную славу, как у его отца.

— Да, вот прошлый поход вашей милости против татар…, - продолжил Чаплинский, тщательно подбирая слова и наблюдая за выражением лица старосты, которое стало покрываться румянцем.

Чаплинский осторожничал не зря. Поход Конецпольского прошлой осенью против татар закончился крайне неудачно. Не в том смысле, что он потерпел поражение, а наоборот. Он больше месяца промотался с войском по степи, дошел до самых Конских Вод, так и не встретив на своем пути ни одного татарина. В начале ноября пришлось возвращаться назад, когда уже выпал снег. Его приближенные старались не упоминать об этом предприятии, тем более, что своих действий Конецпольский не согласовал с Варшавой, за что получил выговор от короля.

Видя, что его слова вызвали ожидаемую реакцию, Чаплинский быстро сказал:

— Хмельницкий, хвалился в корчме, будто это он предупредил татар о том, что ваша милость выступили против них.

Конецпольский, как ужаленный, взвился из кресла;

— Пся крев, изменник, холоп, быдло! — в ярости ударил он рукой по столу так, что чернильница подпрыгнула и чернила вылились на лежавшие там бумаги.

Конецпольский отошел к окну, затем, будто устыдившись своей вспышки, уже спокойнее спросил Чаплинского:

— Пан отвечает за свои слова?

— Как Бога кохам, — согнулся в поклоне подстароста. — Надежный человек подслушал разговор Хмельницкого с казаками в корчме и мне передал.

Конецпольский внимательно посмотрел на Чаплинского. Ярость и гнев душили его, но он понимал, что подстароста не случайно завел этот разговор и испытующе взглянул тому в глаза.

Чаплинский правильно истолковал этот взгляд и быстро продолжил:

— Этот лайдак, ваша милость, давно мне подозрителен. Дружбу водит со всякой казацкой голотой. Часто принимает у себя запорожцев и о чем они там толкуют, один Бог ведает. Окружил себя охраной, как какой-нибудь знатный пан, беглых укрывает у себя в Субботове. Да, по правде сказать, и прав на этот хутор у него нет никаких. Самовольно захватил он эту вашу землю и живет как какой-нибудь магнат. Простому казаку так жить нельзя, а то всем им, лайдакам, повадно будет.

— О чем пан говорит? О каком самовольстве? — вяло возразил Конецпольский. — Говорят, что хутор подарен его отцу еще паном Даниловичем за верную службу.

— Тот слух сам шельма, лайдак Хмельницкий и распустил, — убежденно сказал Чаплинский. — Нет у него никаких документов на этот, хутор, как Бог свят, нет!

— Ну, нет так и нет, что с того? — пожал плечами староста. — Мне этот хутор тоже без надобности.

Чаплинский, согнувшись в низком поклоне, протянул к нему руки: