Книга Легенда о гетмане. Том II, страница 22 – Валерий Евтушенко

Возвращение гетмана в Чигирин было поистине триумфальным. На всем пути следования его встречали толпы празднично одетых людей, девчата в венках из полевых цветов и в разноцветных лентах, с букетами в руках, православные священники и монахи, славящие казаков, как защитников греческой веры, ватаги ребятишек, бежавшие за казацкими конями. Статьи Зборовского трактата воспринимались народными массами, как полная победа над Речью Посполитой, знаменующая изгнание польських панов и иудеев с Украйны, ликвидацию унии, восстановление греческой веры. Казаки радовались возвращению льгот и привилегий, данных Запорожскому Войску королями Стефаном Баторием, Сигизмундом III и Владиславом IV, а также тому, что три воеводства стали их территорией с линией разграничения по Случу.

«Мовчи ляше, по Случ наше!» — возникла поговорка, быстро распространившаяся по всему краю. Народному ликованию не было границ, некоторые горячие головы даже грозились идти в союзе с татарами войной на Московское государство, как это случалась в начале века.

Прямо от Зборова Хмельницкий направился в Киев, где ему была организована торжественная встреча митрополитом Сильвестром Косовым с высшими иерархами церкви и населением древней русской столицы. Митрополит от Зборовского мира выиграл больше всех: константинопольський патриарх был далеко за морем, а здесь на освобожденных территориях он оставался высшим и практически ни от кого независимым иерархом церкви. Тешило тщеславие Косова и то, что теперь он становился сенатором Речи Посполитой.

Однако эйфория от условий Зборовского трактата стала очень быстро проходить. Переход от военной кампании к мирной жизни для большинства тех, кто по призыву запорожского гетмана поднялся на борьбу с поляками, оказался весьма болезненным. Трофеев, захваченных под Желтыми Водами и Корсунем, было столько, что серебряная тарелка продавалась за талер. В надежде поживиться в новой военной кампании по призыву Хмельницкого отправились почти все, кто мог держать в руках оружие. Хлебопашец бросал в поле свой плуг, доставал косу и присоединялся к войску. Бортник оставлял своих пчел, брал саблю и шел в казаки. Даже служашие магистратов сбривали бороды и становились в казацкий строй. У кого не было никакого оружия шли с засапожными ножами или вообще с дейнеками. Два года почти никто не засевал свои нивы, не убирал урожай. И вот теперь постепенно стало наступать отрезвление. За трофеи, добытые у поляков, турецкие и московские купцы платили мизерную плату, а хлеба и продуктов нельзя было купить, так как их на Украйне не было. Мало того, в свои имения стали возвращаться паны и их управители, принуждая бывших своих подданых снова работать на себя. Буквально в течение октября — ноября в сознании народних масс произошла переоценка значимости Зборовского мирного договора, простые люди, не попавшие в казацкий реєстр и числящиеся тепер в поспольстве, постепенно все отчетливее стали осознавать, что их обманули.

Реальное положение дел, осознание которого стало доходить до большей части населения только к концу осени, Богдану было понятно еще во время подписания Зборовского трактата. Нельзя сказать, что его совсем не мучили угрызения совести, просто вопросы о том, как быть с теми, кто останется за рамками реестра и будет обращен в поспольство, то есть снова будет отдан под власть панов, он решил отложить на потом. За время его отсутствия в Чигирине Иван Брюховецкий, ставший его старшим слугой или домоправителем постарался на славу, возведя там настоящую гетманскую резиденцию. Вновь построенный дворец блистал великолепием, вызванные из Италии мастера разукрасили его великолепными панно и скульптурними группами на темы римских и греческих сюжетов. Пани Барбара, или Мотрона, какое имя она получила при переходе в православную веру, бросилась мужу на шею, шепча ему пылкие признания в любви. Тимош, остававшийся здесь за главного во время отсутствия отца под Збаражем, проявлял свою радость сдержанее, но глаза его светились искренней сыновней любовью. Правда, Богдан заметил, что отношение сына к мачехе нельзя назвать нежным, скорее оно было враждебным. Но, зная нелюдимый характер Тимофея, гетман не придал этому факту особого значения. Восьмилетний Юрко, держась за руку какой-то молодой женщины, жался в стороне, не узнавая в этом пышно одетом пане отца. Богдан с минуту молча разглядывал женщину, пока не признал в ней сестру Василия Золотаренко, своего давнего приятеля и побратима, ныне нежинского полковника.