Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 127 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я сделал всё, что было в моих силах. Но глядишь, эти два листка однажды и вернут его домой живым.

— Спасибо, Михайло, — тихо сказал Сергей и бережно сложил бумагу вчетверо. — Я этого не забуду.

* * *

В Мариинскую я воротился поутру. За ночь ничего худого не приключилось, и я двинулся с обходом от койки к койке. На этот раз у дальней стены меня поджидал целый спектакль.

Никитин стоял над бородатым мужиком и хмурился, теребя пуговицу на сюртуке. Больного я признал сразу. Карп Силыч, тот самый, что не так давно торговался со мной за пиявки и требовал себе восемь. Чтоб было не меньше, чем у соседа. Нога, из-за которой он к нам попал, давно затянулась, а сам он с казённой койки съезжать не спешил.

Нынче Карп Силыч умирал. Во всяком случае, очень старался, чтоб так казалось. Он елозил лбом по подушке, закатывал глаза и выкрикивал в потолок надтреснутым голосом.

— Aqua vitae!.. Do-lo-ri-bus!..

— Плох он, Михаил Алексеевич, — зашептал Никитин. — С рассвета в жару, бредит, вон и по-учёному заговорил. Не иначе гнилая горячка. Я уж Фрола хотел кликнуть, банки ставить да кровь пускать.

Я присел на край койки, взял мужика за запястье. Пульс шёл ровный да неспешный, как у человека, что плотно позавтракал и захотел подремать. Лоб под ладонью горел, но горел лишь в одном месте.

Очевидно, лоб недавно усердно тёрли. Шея и грудь оставались прохладными. От подмышек несло чесноком за версту, но изо рта, когда он разевал его для нового латинского вопля, тянуло вчерашней кашей, а не гнилью.

Язык чистый. Глаза под закатившимися веками живо бегали за мной.

— Давно бредит? — спросил я громко.

— Да с рассвета, сердешный.

— Мясцо хорошее нынче, между прочим, на обед обещали, — обронил я будто невзначай.

Карп Силыч на миг смолк и приоткрыл один глаз. Спохватился и застонал пуще прежнего.

Всё стало ясно. Я отвёл Никитина на шаг и вполголоса растолковал ему, что к чему. Пусть в другой раз, прежде чем звать Фрола, пощупает пульс да поглядит на язык. В настоящем жару пульс частит и скачет, кожа суха и пышет вся, а язык обложен налётом.

А тут ничего такого нет. Здоров наш мужик как бык, а комедию ломает, чтоб не гнали его от казённых щей на улицу.

Никитин оглянулся на койку, и на лице его проступила обида. Обманул собственный пациент, ещё бы!

— Что ж, — сказал я громко, поднимаясь. — Коли гнилая горячка, дело нешуточное. Простой пиявкой такую хворь не возьмёшь. Фрол!

Карп Силыч насторожился.

— Банки ему на всю спину, пиявок восемь, — принялся сочинять я. — И кровь пустить нынче же. А после свести его в лихорадочную палату, к чахоточным, подальше от здоровых. Там ему самое место.

Вся хворь разом выветрилась из Карпа Силыча.

— Дык полегчало, барин! — он сел на койке бодрёхонек. — Совсем полегчало, как рукой сняло! И жар спал, вот вам крест!

— Чудо, — согласился я. — Не иначе латынь помогла.

За спиной у меня хохотнул Никитин.

Комедия с Карпом Силычем развеселила его, и по дороге в дежурную каморку он всё посмеивался, качая головой. Но позже, у стола с бумагами, он вдруг посерьёзнел.

— А ловко вы его. Я бы, может, и вправду кровь пустил, — он помолчал, теребя воротник. — Знаете, Михаил Алексеевич, я ведь в лекари не от хорошей жизни пошёл.

Я кивнул, не перебивая. Пусть говорит, за ним это водится. Порой он интересные вещи рассказывает. Заодно через Никитина я часто узнаю об этой эпохе то, чего сам не помню из истории.