Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Аполлон Гаврилович, — окликнул я. — А вы, часом, не следите за мной?

Жадовский обернулся, не спеша и нимало не смутившись.

— Помилуйте, Михайло Алексеич. — Он прижал ладонь к груди. — Это вы третий раз оказываетесь там, где мне интересно. Кто за кем следит, вопрос, знаете ли, спорный.

— И хомуты вам интересны?

— Хомуты мне чрезвычайно интересны. — Он даже не поглядел на витрину. — Я собирался покупать лошадь.

— Вы не держите лошадей. Вы держите кучера с каретой.

— Оттого и присматриваюсь издали. — Он сдался и рассмеялся, легко и звонко. — Ну хорошо, сударь, ваша взяла. Я знал, что вы будете здесь. У меня к вам новости, а везти их к Бутурлиным скучно, там ваш барон, а он глядит на меня, как на врага народа. Пройдёмтесь, поговорим тет-а-тет.

Мы пошли вдоль лавок, и Жадовский заговорил, понизив голос.

— Я навёл справки про вашего обидчика. Порфирий Данилович Шамшев.

— Вам уже и об этом известно? — хмыкнул я.

— У меня широкая сеть информаторов, — ответил Жадовский. — И, заметьте, какова судьба! Я сразу же пересёкся с вами. И готов поделиться новостями.

До чего же всё-таки странно. Готов поклясться, что он оказался тут нарочно. Не может быть, чтобы всё так легко совпало. Пока что Жадовский подаёт себя союзником.

Но так ли это?

Пока что причин не доверять ему у меня нет.

— И вот вам первая новость, извольте не поперхнуться, — продолжил Жадовский. — Шамшин не самозванец. Не обманщик.

— То есть как? — не понял я.

— А так, что человек он в определённых кругах известный и уважаемый. Изобретатель. Привилегии имеет, и не одну, и часть из них честные. Голова, говорят, светлая, руки золотые, разговор приятнейший. — Жадовский скосил на меня глаз. — Огорчены?

Огорчён я не был. Я был озадачен, и озадачен крепко. С проходимцем всё было бы просто. Уважаемый человек с настоящими привилегиями в эту картину не влезал никак.

— Дальше, — попросил я.

— Дальше новость вторая, и она хуже первой. Бумага его апрельская, сколько я сумел вызнать, подлинная. Он весной вправду подавал прошение. — Жадовский выдержал паузу. — Прошение на слуховой рожок для тугоухих. И писано то прошение было широко. Снаряд для передачи звука посредством полой трубы. Каково?

Я остановился посреди улицы.

Вот оно что. Никто ничего не подделывал. Рожок для глухих вещь старая, известная, таких прошений подают по дюжине в год. А написано широко, и в эту ширину при желании влезает что угодно. Хоть рожок, хоть моя трубка, хоть печная труба.

Выходит, изобретения разные, но спорить всё равно придётся.

— Он теперь заявляет, что моя трубка есть частный случай его изобретения, — медленно сказал я.

— Говорят, именно так и заявляет. — Жадовский глядел на меня с живейшим любопытством. — И опровергнуть это, заметьте, будет трудно. Бумага не лжёт. Дата не лжёт. Лжёт разве что правильность чтения этого дела. — Он склонил голову набок. — И вот вам вопрос от меня лично, задаром. Отчего человек, писавший весной про глухих, к ноябрю вдруг вспомнил про грудь? Кто ему подсказал, что тут есть что взять?

Ну как же… Конечно же Красовский. Имя это встало у меня в голове само, прежде всякого рассуждения. Труха под чужим клеймом, свидетельство на Гагину, теперь протест. Три удара за одну осень, и всякий раз чужими руками.

Вслух я этого не сказал. Жадовский поглядел на моё лицо и усмехнулся так, что стало ясно, он уже всё прочёл сам.