Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 4»
|
— Правду, сударыня. — И что же, остался след? — Остался. Вот такой, с гривенник, и останется на всю жизнь. — Я показал пальцами. — По нему всякий лекарь через двадцать лет скажет, что этот человек привит, и скажет, когда. — Как это, когда? — А так, что рубец живёт своей жизнью, сударыня, как всё живое. — Я говорил спокойно, как объясняю сиделкам. — Молодой рубец розовый, налитой, стоит валиком над кожей. Ему год, два, три. Потом он бледнеет, оседает, и через десять лет лежит белой плоской ниткой, а через двадцать его и не найдёшь без свечи. По рубцу читают год, как по кольцам читают возраст дерева. Всякий цирюльник это знает, всякий полковой лекарь. — Не может быть! — Дама с лорнетом обернулась. — Аграфена Тихоновна, слышите? Он говорит, по шраму можно назвать год! — Так покажите нам на ком-нибудь, — потребовала другая. — У кого тут есть шрам? И вот тут случилось то, ради чего я ехал. — Да у Клавдия же Петровича! — Аграфена Тихоновна всплеснула руками с искренним восторгом человека, которому досталась лучшая новость вечера. — Он же нам показывал! Памятка от штыка, из самого Лиона! Клавдий Петрович, голубчик, ну явите же, пусть лекарь скажет год! Кружок у окна затих. Ренар глядел на меня через залу, и улыбка на нём стояла, как приклеенная. Отказаться он не мог. Отказ и был бы признанием, и он это понимал не хуже меня. Он помедлил ровно столько, сколько позволяло приличие, и стал отворачивать манжету, неторопливо, с той же любезностью, с какой делал это в декабре. — Извольте, господин лекарь. Мне скрывать нечего. Я подошёл. Взял его руку, как беру руку у больного, и повернул к свече. Зала притихла до того, что слышно было, как потрескивает воск. — Рубец розовый, — сказал я ровно, ни к кому не обращаясь, как диктуют в реестр. — Налитой. Валиком над кожей, края мягкие, как и описывал. Такому рубцу два года, от силы три. Штык, о котором рассказывал Клавдий Петрович, был в девяносто третьем году, тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы вот здесь белой плоской ниткой. — Я провёл пальцем рядом. — Здесь её нет. Молчание. Я перевернул его руку ладонью вверх. — И вот ещё, сударыни, раз уж мы читаем по коже. На среднем пальце писарская мозоль, старая, твёрдая. У ногтя чернильная тень, въевшаяся намертво, такую в неделю не наживёшь. Человек этот годами писал каждый день и помногу. — Я отпустил руку. — Это всё, что может сказать лекарь. Больше я ничего не сказал. Ни про Лион, ни про комиссию, ни слова «лжец». Только медицину, ровным голосом, при пятнадцати свидетелях. Остальное зала сделала сама, и сделала быстрее любого суда. Я видел, как это идёт по лицам, от лорнета к вееру, от веера к бригадиру. Аграфена Тихоновна закрыла рот, что случалось с ней нечасто. Кто-то у окна отступил от Ренара на полшага. Ренар опустил манжету. Медленно, застегнул её. Лицо у него было спокойное. Только зрачки стали как булавочные головки, и я это увидел, потому что внимательно за ним наблюдал. — Господин Салтыков, — проговорил он, и пришепётывание его вдруг сделалось отчётливым, — извольте выйти со мной. Мы вышли в переднюю. Никто нас не остановил. Но все понимали, к чему идёт дело. Он повернулся ко мне, и лицо его теперь было другим. Тем самым, которое я видел на крыльце типографии, только теперь маски на нём не осталось вовсе. — Вы публично назвали дворянина лжецом, — сказал он тихо, по-французски. — Вы оскорбили человека, пострадавшего за короля, при дамах и при бригадире Загряжском. Этого не смывают ни извинением, ни бумагой. Вы это понимаете? — Я назвал год рубца, сударь. Лжецом вас назвали ваши же рассказы. — Оставьте казуистику лекарям. — Он натянул перчатку, ту самую, медленно, палец за пальцем. — Я имею честь вызвать вас. Мои люди будут у вас завтра. Оружие, место и час на ваш выбор, я в этом деле не привередлив. Вот и всё. Вот к чему я вёл его с самого крыльца типографии, и вот куда пришёл сам. Признаться, не планировал я такого исхода. Лишь собирался его разоблачить, но чтобы кончилось всё этим… Внутри у меня было очень тихо. Никакого страха, ни капли, и это меня, признаться, удивило. Только холодная ясность, как перед первым разрезом, когда всё уже решено и осталось одно, сделать. И тогда мною сказано было лишь одно: — Я принимаю ваш вызов. От авторов: Досточтимые судари и милостивые сударыни! Продолжение повествования о Михайле Салтыкове изволите сыскать по нижеприведённой ссылке: https://author.today/reader/638281/6105071 |