Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 12 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А я уже придумала. — Она вытащила из тетради второй лист, на котором койки были начерчены пустыми, без имён. — Имена на бумажках. Бумажки прикалывать булавкой. Умер или выписался, снял бумажку и приколол другую.

Я поглядел на неё, на этот пустой лист с булавочными дырочками, и подумал, что барон прав. Я всё считаю. И вот что мне посчиталось нынче. Этот дом за полгода дал мне больше, чем вся моя прежняя жизнь дала за тридцать. И девушка с тетрадью в этом счёте стояла отдельной строкой, и что с этой строкой делать, я не знал.

— Умница, — сказал я. — Ступайте спать, Анастасия Петровна. Завтра принесёте булавки.

Она ушла, красная и счастливая, и забыла у меня на столе вышивку.

* * *

Стряпчий Балуева — Порфирий Саввич — пришёл на одиннадцатый день, тридцатого марта, когда я уже ходил, работал и готовил флигель под отделение. До Пасхи оставалась неделя, печи стояли, и Робек ходил довольный, что я не подвёл со сроком, хоть и был, по его выражению, «на лицо какой-то ободранный». Про кол он выслушал, как и Фрол, и, как он, промолчал.

Стряпчий сел, разложил листы и заговорил в своей манере, медленно и разжёвывая, а я слушал и переводил для себя, чтобы уложить всё раз и навсегда.

Векселя, как он мне и предсказал, предъявили ко взысканию на другой же день после дуэли. Заимодавцы не стали ждать, жив поручитель или помрёт, им довольно было того, что имя его подешевело.

И вот тут открылось то, чего никто, кроме самого Ренара, не знал.

Платить ему было нечем. Совсем. Всё его положение, как я теперь понял, — шуба, квартира, гостиные — держалось на видимости и на чужих обедах. Имущества, на которое можно наложить руку, за ним не оказалось вовсе. А поручитель по закону отвечает своим имуществом, и когда своего нет, дорога у него одна.

— Долговое отделение, — сказал Порфирий Саввич. — При управе благочиния. Сидит с двадцать четвёртого числа. Правая рука в лубке, слуга ходит носить обед. Обед, впрочем, скудный.

— И надолго?

— А вот это, Михайло Алексеевич, самое любопытное. — Стряпчий снял очки. — Из долгового выходят двумя путями. Либо сам заплатишь, а ему нечем. Либо за тебя заплатят или поручатся друзья, родня, соотечественники. И вот тут выходит штука. Соотечественников у него в Петербурге — две дюжины домов, все небогатые, но сложись они, вытащили бы. Только не сложатся. Ни один. По городу прошла бумага, писанная его же земляком, и после той бумаги за господина Ренара не поручится ни один француз, хоть бы его на их глазах на цепь сажали. Мне это сказали трое из них, и сказали одними словами.

Я внимательно слушал и понимал, что теперь уж точно всё. Вот это можно считать окончательной победой.

— Ему некому заплатить, — закончил стряпчий. — Некому вовсе. Так что сидеть он будет долго. Годами. Покуда заимодавцы не спишут долг, а они не спишут, покуда есть надежда. А надежда есть, потому что француз всё-таки, а вдруг объявится богатая тётка в Лионе? — Он развёл руками. — Я на своём веку видел людей, что сидели по десять лет вот так. На тётке.

Вот оно. Вот к чему я вёл, сам того не сознавая, с крыльца типографии.

Не пуля. Не суд. Не смерть. Хуже всего этого. Человек, который двенадцать лет прибирал за собой по всей Европе, чтобы жить в чести и на чужих обедах, сидит нынче в долговом с перебитой рукой и скудным обедом, и никто, ни единая живая душа из тех, кого он называл своими, не подойдёт к решётке. Правая рука не напишет. Имя не отворит ни одной двери. Он не мёртв. Он просто кончился. Навсегда.